Поход Ивана-дурака за смыслом

У Ивана такой беды не было, потому что думать ему было запрещено, а думать над запретом он сам не хотел. Поэтому он просто вышел из царского дворца и пошёл куда глаза глядят. Глаза у Ивана всегда были мутные, так что он оглянуться не успел, как уже был посреди Тёмного леса, в самой глухой его чаще.

Прямо перед ним стоял жареный петух, за свою румяную и золотистую корочку прозванный Золотым петушком.

– Здравствуй, Иван-дурак, давно не виделись, – сдержанно прокукарекал петух.

– Только сегодня снился мне, – возразил Иван.

– Я и говорю. Соскучился, что ли?

– У нас во всём царстве смысл пропал.

– То-то же мне икается. А ведь я говорил, я предупреждал.

– И у меня теперь служебное задание его найти. Только я не знаю, что это. Мне такое отродясь было не нужно.

– К нам в Тёмный лес он никогда не заявлялся, а кабы заявился, мы бы его всё равно не увидели. Знаю только, что он прямо очень ощутимый, почти как я.

– Это как?

– Так, что ты его прямо можешь пережить всем своим нутром – от кончиков пальцев через задницу до мозга костей.

А коли не можешь, то это не он.

– Как оглобля?

– Только если ею тебе прямо по роже треснули, а так нет.

– Не понял. Объясни дураку.

– Ну что тебе та оглобля. Ты её увидел и забыл. А вот если тебе ею хребет переломали, это ты навсегда запомнишь. Называется опыт. Экспириенс. – Петух, зажмурившись, сладостно протянул это слово дрожащим голоском.

– Ты давай только объясняй без этих всяких немецких слов. Я дурак и всё равно не пойму.

Петух не обратил на просьбу Ивана никакого внимания и ещё несколько мгновений стоял зажмурившись. А потом вдруг продолжил, глаз так и не открыв.

– Притом переломать тебе что-нибудь можно не только оглоблей, но дубьём, дрекольем, молотилом и ещё тьмой прекрасных вещей, да хоть топором, а опыт будет тот же. Если тебе понравилось, он и станет твоим смыслом, потому что тебе захочется повторить. А если не понравилось, захочется не повторять. Тоже смысл.

– То есть это такая штука, которая вштыривает?

– Точно.

 – Петух вдруг открыл глаза, причём очень широко. – Это ты верно сказал. По-дурацки, но верно. В самом бесштанном своём детстве ты можешь его пережить, когда и языка человеческого ещё не знаешь, а запомнишь. Потом всю жизнь нужных слов не подберёшь, а будет этот опыт для тебя заветным и святым. Но и не только в детстве, а в любом возрасте. И даже не только наяву, а хотя бы во сне или просто в своём воображении.