Пантократор

С тех пор, однако, кое-что изменилось, Великий План начал осуществляться; после сплошной коллективизации, после тридцать третьего года продолжать с прежней уверенностью полагаться на идейную стойкость бойца Красной Армии было бы опасным заблуждением.

Десять миллионов раскулаченных, семь миллионов умерших от голода – и ни одного восстания, ни одного бунта. Но значит ли это, что забыли уже, не помнят, простили? А если просто выжидают? Сколько их разбежалось тогда из вымиравших деревень – гигантские стройки поглощали всю эту мужицкую орду, любой желающий приобретал рабочую профессию, а с ней и возможность осесть потом где-нибудь в городе, затеряться, ждать своего часа… Не надо обманываться поголовным энтузиазмом, только война сможет показать истинную картину настроений советского общества.

Так оно потом и случилось на оккупированных территориях, а он уже тогда – летом тридцать шестого года – впервые это предугадал. Впервые задумался о политическом аспекте войны с Германией, с народом, за три года получившим от своего правительства больше, чем наш смог получить за два десятилетия.

Что по соотношению военных потенциалов мы в конечном счете окажемся сильнее, сомнений не вызывало. Мы можем отразить удар любой силы и, как предписывает наступательная доктрина Красной Армии, быстро перенести военные действия на территорию противника. Но что увидит наш боец, оказавшись на территории Германии? Он своими глазами увидит достижения гитлеровского режима, получит возможность сравнить их с нашими достижениями.

Удивительная получалась ситуация: предстоящая война могла оказаться тем опаснее в политическом отношении, чем успешнее для нас разворачивались бы с самого начала военные действия. Быстрая победа в такой войне могла бы стать попросту катастрофой – для советской власти и прежде всего для него, поскольку он, осуществляя свой Великий План, сам становился верховным олицетворением этой власти.

И ему стало ясно, что воевать «малой кровью и на чужой территории» нельзя ни в коем случае.

Лучше бы, конечно, вообще избежать войны; но к концу тридцать шестого года уже было понятно, что война неизбежна. Любому дураку было понятно. Испания стала первым ее сражением, в октябре появилась «Ось Берлин – Рим», месяцем позже был подписан «Антикоминтерновский пакт» между Германией и Японией.