Возвращение в Панджруд

Зороастр, Заратустра в европейской традиции) – пророк и реформатор древнеиранской религии огнепоклонников – зороастризма, автор древнейшей части священной книги зороастрийцев – «Авесты». Ормазд – верховное божество. Михра – один из верховных богов зороастрийского пантеона.]. Неужели нам нужно отречься еще и от вина? И потом: вы же Рудаки? Царь поэтов?

Слепец хмыкнул.

– Ишь какой рассудительный, шельмец… вон куда завел – к Ормазду! А с чего ты взял, что я – Рудаки?

– Люди говорят, учитель… земля слухом полнится.

– Не знаю, уважаемый, какая там земля и каким там еще слухом, – проворчал Джафар. – Болтовня и сплетни. Ну, допустим. Да, я – Рудаки. Джафар Рудаки. Сын Мухаммеда, внук Хакима. Отец Абдаллаха, вечная память несчастному малютке. Это так. Правда, насчет Царя поэтов теперь уже не уверен… но был когда-то, был… даже сравнительно недавно.

Лицо просителя просветлело, а Рудаки не совсем твердым движением протянул пиалу Бухари, и тот ее наполнил, не забыв при этом и о собственной.

– Учитель, вы ближе к Богу, чем самый богомольный хаджи, – убежденно сказал паломник.

 – Ведь Господь говорит вам Свои слова напрямую, без посредства мулл и мечетей. Благословите!

– Подожди-ка, друг мой! Разве ты забыл, что сказано? – за поэтами следуют заблудшие. Слова поэтов внушены им не Господом, а его падшими слугами – джиннами.

– Но ведь джинны подслушивают чистые речи ангелов, которые спускаются на облака от Божьего престола, чтобы потолковать о делах Всевышнего?

– Верно, да только когда потом пересказывают услышанное поэтам и прорицателям, то прибавляют множество собственных нелепиц.

Нет, дружище, – печально сказал слепец, качая головой. – Держись от поэтов подальше. Пропащие они люди. Заведут тебя, не дай бог, в преисподнюю.

– Но ведь сказано и другое, – возразил паломник. – «Кроме тех, которые уверовали и творили добрые дела». Разве не так?

– Перестань. Какие еще добрые дела? Поэзия – обман. По-твоему, обманывать – это творить доброе дело?

– Когда обманывает простой человек – это, конечно, грех, – не сдавался паломник.

 – А когда поэт – это всего лишь украшение. Это вовсе не обман, это просто другая правда.

– Глупости, – фыркнул Рудаки. – Правду поэт может сказать разве что в скорбной элегии… да и то если пишет ее на смерть близкого человека, а не эмира. А когда говоришь по заказу или из страха перед гневом правителя – какая же это правда?

– Благословите, учитель! – настаивал пришелец.

– Во народ, а! – вздохнул Рудаки.