Князь Владимир

Добрыня пристально оглядел племянника с ног до головы:

– Добро. Сними обноски, оденься как отрок! Ладно, и шелом возьми, кудри свои скроешь. А то, не ровен час, примут за грека… Но не заносись, не заносись!.. Мы-то знаем, что ты лишь помощник конюха.

Владимир, едва дыша от свалившегося счастья, сменил драные портки на новые, торопливо перекинул через голову перевязь с мечом, чтобы рукоять торчала над левым плечом, к поясу прицепил короткий нож в простых ножнах из грубой кожи. Он оставался в старой вытертой душегрейке из волчьей шкуры, руки были голые до плеч, грудь и живот тоже чувствовали горячие лучи здешнего солнца.

Но широкий ремень с железными бляхами надежно стягивал в поясе, а тяжелый меч придавал уверенности.

– Я не задержусь, – пообещал он преданно.

Добрыня и Волчий Хвост с усмешкой смотрели вслед. Мальчишка даже подпрыгивал от счастья, ноги едва касались земли. Когда исчез за воротами, Волчий Хвост хмыкнул с сомнением:

– Вернется вовремя?

– Боишься за свой меч? Отрок хитер и осторожен.

Вернется.

Боярин отвернулся, уже весь в делах завтрашнего представления во дворец, но предупредил:

– Если сгинет, с тебя цена моего меча!

– Не давал бы, – буркнул Добрыня. – Я вон свой шлем одолжил и то не трясусь…

Волчий Хвост смотрел с сомнением:

– У тебя ж голова как пивной котел! Он в нем с ногами поместится.

– Хлопчина не дурак, надел под него две вязаные шапки.

Владимир шел, шарахаясь от горластых уличных торговцев и диких воплей их длинноухих лошадок, жадно рассматривал старинную кладку.

Какие великаны притащили эти глыбы, как взгромоздили одну на другую, как подняли на самый верх башен?

Ромеи пестрые и шумные, суетливые, живые, как бурундуки, даже совестно за их вертлявость, но что бросилось ему в глаза еще на пристани… домашние, что ли, лица горожан.

В Киеве каждый третий обезображен. Хотя нет, это же шрамы, а не язвы или короста, это не безобразие, а отмеченность, как говорят воины, богами. В Киеве каждый третий не обезображен, а украшен рубцами старых ран! А если какие скрыты под одеждой, то лишь скованное движение выдает иное, жила срослась не так или кость повреждена.

А шрамами иному так стянет лицо, что и не улыбнуться больше, только скалится, как зверь лесной. Но и такие, как слышал Владимир разговоры взрослых, девкам любы. Даже особо любы, ибо это уже испытавшие, уцелевшие, выжившие в бурях и невзгодах. Им теперь долгая жизнь на роду выткана Сречей.