Чистые пруды (сборник)

Он знал, что я писатель, и потому, считая меня человеком своего круга, хотел отдохнуть в разговоре о разных тонкостях, которых давно был лишен.

– Что новенького у Лёни? – спрашивал он. – Как Одесса-мама?

Я никогда не бывал на концертах Леонида Утесова, но память у меня как липкая бумага.

– Он выступает сейчас в ЦДКА, в новом здании. Зал огромный, а голос у старика сами знаете. Только микрофон и выручает, – говорил я тоном знатока. Сейчас сделал новую программу, о москвичах.

– Есть что-нибудь хорошенькое? – щурясь, спрашивал мой собеседник.

– Блюз «Дорогие мои москвичи» – еще куда ни шло, а так слабовато.

– Я знаю, Москва по Рознеру обмирает, – сказал он с улыбкой.

Я и в глаза не видел Рознера, но липкая бумага выручила и тут.

– Ну, Рознер! Европейская школа! Третья труба в мире!

– В мое время, – робко вставил отец, – пользовалась популярностью певица Стеновая. Она больше не выступает?

– Что-то не слыхал такой, – отмахнулся я. – Сейчас Рачевский в ход пошел.

– На Капе, на жене своей выезжает, – усмехнулся мой собеседник. – Понятно! А как старик Варламов? «И в беде, и в бою об одном всегда пою…»

– «Никогда и нигде не унывай», – фальшивым голосом подхватил я. – Старик дышит, но уж не тот.

– Простите, – снова вмешался отец. – Но ведь Варламов давно умер?..

– Это не тот Варламов! – И чтобы скрыть неловкость, вызванную бестактным замечанием отца, я ринулся к чемодану. – Угощайтесь, тут все московское! – И я щедро вывалил на стол мандарины, апельсины, сыр, ветчину, хлеб, масло, икру.

Отец отнесся к моему призыву без всякого воодушевления, он пробормотал что-то невнятное и даже сделал попытку убрать часть продуктов в чемодан. Я сгорал от стыда. Но гость словно не заметил отцовской холодности, он взял мандарин, очистил его и отправил в рот.

– Вы не представляете, насколько мы тут оторваны от настоящей культуры, – сказал он. – Как только вернусь в Москву, в первый же день в «Эрмитаж»! – Большими, сильными пальцами он взял еще один мандарин и разом освободил от золотистой одежды его нежную плоть.

Отец напряженно следил за ним. Я не знал, куда деваться. По счастью, в предбанник вошли две женщины: пожилая и молодая, в темном, монашеском одеянии и темных платках. Ни слова не говоря, они опустились на лавку и принялись разматывать платки.

– Эй, бабоньки! – окликнул их наш гость.