Нигилист-невидимка

«Впаривать будешь халтуру заказчику, а мне надо изюм казать!» – сыщик напугал Нерона Иваныча раз и навсегда. Теперь он исправно являлся в назначенное время и пересказывал, что удавалось подслушать. Полицейский обыск прошёл без видимых последствий. Соседям супруги рассказали, что краденого не нашли, и мастерская сохранила репутацию надёжного места. Снова потянулись воры, а за ними подпольщики. Сапожника считали безвредным.

Отягощённый иудиным грехом, раздираемый противоречиями, страхом, разочарованный в жизни и жадной супруге, поговорить по душам Нерон Иваныч мог только с единственным человеком, которого ещё не предал – с жандармом.

Когда сыщик, отдуваясь, присел напротив, сапожник оценил его взглядом, привычным подмечать изъяны.

– Где ж ты так порвался?

Анненский поспешно осмотрел костюм и на левом боку обнаружил длинный, с ладонь, разрез, из которого торчала подкладка.

– Значит, бритва у него всё-таки была, – с отрешённостью античного фаталиста промолвил он.

Философский жандарм развеселил сапожника. Он злобно осклабился. При этом от уголков глаз разбежались весёлые морщинки, но возле рта углубились горестные тени.

– Знаешь, на кого ты сейчас похож? – спросил он, чтобы осторожно отомстить жандарму и не понести наказания за оскорбление.

– Ну? – Анненский затолкал подкладку, свёл края разреза, разгладил борт. Если сидеть, навалившись локтями, прореху скрывала столешница. Он успокоился.

– Ты только не обижайся, – едва сдерживаясь, остерёг сапожник.

– На обиженных воду возят. Ничего тебе не будет, жги давай.

– Ты похож на драного уличного кота, который возомнил себя уличным тигром, – отпустил Нерон Иваныч и от души заржал.

Этим он, однако, нисколько не уязвил сыщика, наоборот, заставил ощутить прилив довольства от превосходной маскировки своей, и снова удивил красочным сравнением и прихотливым умопостроением. Неграмотный сапожник обладал цепкой памятью и острым языком, так что мог бы затмить былую славу Антоши Чехонте, Горбунова, Ежова и всех иных юмористов, обладай он умением изображать слова на бумаге, о чём нередко напоминали ходящие на собрания народники.