Культурный код исчезающего индивида

Я беру синенький бумажный билетик в потную ладошку, и мы забираемся в кабинку. Ну как забираемся? Колесо же непрерывно медленно крутится, не останавливаясь ни на минуту. Мне четыре года, у меня маленькие толстые ножки, одну из которых я пытаюсь закинуть в движущуюся кабинку. Ноги разъезжаются, и я падаю. Если бы у меня был папа, он бы, наверное, взял меня на руки. Но для юной мамы, я – неподъемный толстый ребенок. Кабинка, уныло скрепя, уплывает от меня вверх. Билетерша недовольно смотрит, у нее конец рабочего дня.

Наконец, меня методом тяни-толкай запихивают в кабинку.

Колесо обозрения стонет на ветру, как раненое морское животное. В Питере, представьте, сногсшибательные ветра. Это же побережье Балтийского моря.

Итак, мы поднимается на самый верх. По дороге я испытываю все те чувства, которые я описала в самом начале, то есть сижу, вцепившись в хлипкую цепочку, отделяющую меня, такую маленькую, от такой большой пропасти. Скоро мы выше деревьев, а потом выше домов.

Когда мы на самой макушке, колесо снова тоскливо стонет и останавливается.

Всё, вся махина, похожая на турбину атомной электростанции, застывает в тишине, и слышны лишь остренькие негромкие поскрипывания наших хрупких кабинок.

Внизу суетятся лилипуты – не больше мухи. Лилипуты, которым огромное колесо перестало подчиняться.

Колесо упрямо стоит. В соседней кабинке какой-то кавказец достает лаваш и начинает его есть, отщипывая по крошке. Видимо собирается сидеть тут долго-долго.

– Не бойся, – шепчет мне мама.

 – Сейчас нас снимет пожарная машина.

Прости, Господи, еще и пожарная машина! Мама не верит в скоропостижную смерть. В то, что мы так глупо умрем, разбившись вместе с гигантским колесом. А я верю, я – маленькая, и мне страшно и холодно. Сначала страшно, а потом холодно.

Через пятнадцать минут колесо обозрения опять издает невероятно тоскливый металлический стон и начинает двигаться в обратном направлении.

В американском фильме бы показали, как пострадавших от огромного колеса встречают психологи, оборачивают их шерстяными одеялами и дают чашку горячего чая.

У нас ничего подобного. Мы вылезли из кабинки, отряхнули хвосты, как утки, вышедшие из воды, и пошли дальше.

– Ну что, мама? – спросила я дрожащими, синими от холода губами. – Теперь в театр?

Мама посмотрела на ручные часики, и мы решительно понеслись на трех транспортах в детский театр.

Бойтесь, дети, советских людей. Всех нас, воспитанных в USSA.