Усобица триумвирата. Часть первая. Любимая княгиня

Изяслав посмотрел на это спокойно, единственное, чего ему захотелось – это тоже поцеловать руку Нейолы, или хотя бы услышать её голос, до сих пор не прозвучавший ни разу.

Всеслав заметил задушенные возгласы и очередные укоры в глазах присутствующих. Положив ладонь жены, он взялся за еду, но прежде, чем набить рот, обратился ко всем, будто прося прощения:

– Я, кажется, веду себя немного не так, как здесь принято? Я прошу о снисхождении, мы живём немного в стороне от больших дорог и остального мира, в наших лесах, если не одичаешь, – хохотнул он, – то в любом случае немного забудешь, как не попадать впросак.

Изяслав показал жестом, что его ничего не покоробило. Кто-то из ранее возмутившихся увидел искренность в полоцком князе, им польстило его признание своего несколько отклоняющегося поведения, и они вздохнули с облегчением – что с него взять, северного отшельника! Ничего, побудет в Киеве, пообвыкнется, снова станет цивилизованным человеком. Великий князь, тем временем, допив свой кубок, ощущал растекающееся по телу вожделение и, чтобы переключиться на другой, возможный и доступный объект, он обратился к Коснячко:

– Может, позвать Ладу? Чтобы княгине не было так одиноко…

– Если надо, князь, мигом позову! – поднялся боярин и дёрнулся к дверям во внутренние покои.

Всеволод, ещё не успевший сесть и обдумывавший каждый поступок язычника, торопливо подошёл к старшему брату и, наклонившись к самому его уху, рьяно зашептал, чтобы не слышал никто другой:

– Ты что, свою любовницу за один стол с княгиней?! В своём ли ты уме?!

– Лада – боярская дочь! – шикнул Изяслав.

Третьему Ярославичу ничего не оставалось, как отойти и послушно усесться рядом с младшими братьями, Вячеславом и Игорем. Те, по юности и неопытности, не заразившись ещё от умудрённых старейшин надменным осуждением всего, что входило в противоречие с их представлениями о правильном мироустройстве, наслаждались общением с приезжими, новыми людьми, рассказывавшими, как и что у них в Полоцке.

Через некоторое время в зал вошла девушка лет семнадцати, с толстой русой косой. Ещё незамужняя, она могла не покрывать голову у себя дома. Никакого смущения она не выказала, а вместо этого, обрадованная, что её пригласили к общему веселью, опустилась на скамью рядом с отцом, прямо глядя большими, простыми и любопытными глазами на чуть капризном лице.