Король-Лебедь

С самого приезда они не имели возможности переброситься и парой слов, в то время как и магистру ордена Святого Георгия, и верному адепту ордена сестре Марии было что сказать друг другу.

– Удалось ли вам немного отдохнуть с дороги, мой друг? – Людвиг Первый склонился перед королевой, чей лоб прорезала горизонтальная полоса, как раз такая, какую обычно может оставить только корона, хотя все знали, что Мария Прусская – королева лишь формально. В то время как король делит постель и власть со своими фаворитами и фаворитками.

– Благодарю вас, я слегка освежилась и прекрасно себя чувствую. – Королева Мария слегка присела в реверансе, не глубоком, но и не легкомысленном, что было бы небезопасно на лестнице.

– Людвиг, я полагаю, счастлив тем, что сегодня он наконец услышит оперу о своем любимом рыцаре. – Король сделал акцент на слове «рыцарь», не сводя глаз со лба своей невестки. Время от времени он явственно видел на нем царственный венец. Венец высшей, неземной власти.

– Людвиг обожает все, что связано с рыцарством, с благородством, с благородной миссией, ради которой он, возможно, рожден на этот свет.

Всю дорогу до Мюнхена мы говорили с ним о его миссии, и он умолял меня открыть ему его предназначение. – Мария улыбнулась. – Какой смешной мальчик.

– Открыть миссию. Свершилось, – одними губами прошептал бывший король.

– Свершилось, – так же тихо подтвердила королева. – Людвигу уже шестнадцать лет, и он хочет знать правду.

В дверях служанка набросила на плечи королевы меховую накидку, аккуратно, чтобы не попортить прическу, водрузила ей на голову капюшон.

– Как вы прекрасны сегодня, дорогое дитя. – Король обнял маленькую Марию за плечи, церемонно поцеловав в лоб. При этом он явственно ощутил, как его губы коснулись холодного невидимого венца, а на губах при этом остался привкус золота.

Лоэнгрин – призрачная вечеря

Не считая Хоэншвангау – Высокого лебединого края, театр был любимым местом Людвига. Но замок был домом его и его любимых героев, был местом силы и земного притяжения, где в зале Рыцаря Лебедя Людвиг мог часами просиживать возле статуи Лоэнгрина.

Театр был храмом – источником наслаждения и связанной с этим самым наслаждением неземной грусти по красоте, которой не суждено когда-либо появиться в нашем грубом мире. О красоте, которая никогда не спасет мир, потому что несовершенный мир погибнет от стыда за свое безобразие и уродство, коснись его такая сила, как божественная красота.