Он убил меня под Луанг-Прабангом. Ненаписанные романы

Когда к нам приезжал профессор-француз из трибунала Честности, я в конце поездки ругал его самыми страшными лаосскими ругательствами.

– Зачем?

– Просто так. Чтобы самому успокоиться. Если убьют в поездке – тут уж ничего не поделаешь: война есть война. А когда до границы осталось двести километров – погибать совсем обидно.

– С той стороны границы бомбят так же.

Ситонг вдруг усмехнулся:

– Там за тебя будет отвечать вьетнамский комиссар охраны, а здесь отвечаю я. Хочешь выпить?

– Хочу.

Ситонг протянул Степанову флягу:

– Держи.

– Спасибо.

Степан сделал два больших глотка и сказал:

– У вас от самогона за версту несет рисом.

– Рис – не дерьмо, можно и понюхать. Зато крепкий самогон. Пей еще.

– Не хочу.

Ситонг сделал несколько глотков, прополоскал рот и сказал:

– Десны очень греет. Приятно. Ладно, пошли в машину.

Мотор никак не заводился, исступленно выл стартер.

– Посадишь аккумулятор, – сказал Степанов.

– Не посажу, – уверенно ответил шофер, и по этой его уверенности Степанов понял, что аккумулятор он наверняка посадит.

Это было в Крыму, в Старом Свете. Степанов тогда купил старенький «Москвич», и они с Надей поехали к морю. Был конец апреля, но он все же уговорил.

– В мае уже купаются, – сказал он.

– В конце мая, – уточнила Надя, – а ты месяц не усидишь…

Но ему очень хотелось поехать к морю на «Москвиче», и они поехали.

Зачем женщина вначале так легко соглашается с взбалмошным неразумением любимого? Зачем так скоро любовь трансформируется в чувство собственника? Зачем мы, исповедуя философию движения, относимся к любви словно слепые узколобые догматики? Зачем мы не говорим себе сразу, что любовь обязательно переходит в дружбу и в привязанность, а это ведь уже не любовь? Проблема человеческой совместимости – это и есть проблема счастья в любви.

– Смотри, море, – сказал тогда Степанов.

Оно появилось в разрыве облаков ранним утром. Старый Свет еще спал – только отчаянно голосили петухи. И еще очень горько пахло жжеными листьями. Этот запах казался Степанову горьким, потому что он уезжал от Нади в первый раз, когда на даче жгли листья – и голубой дым уходил в синее сентябрьское небо.