Звезда для Давида

Голда не хотела, не умела, да и не знала, как привыкнуть к тому, что дом более ей не принадлежит, и его необходимо отдать чужим, незнакомым людям, которые каким-то неведомым ей чудом получили на это право. А она, а Давид, а дети… Лелик, Дора, Арон. Детииии! Материнская жалостная любовь сдавила грудь, она на секунду замерла, но не в силах выносить боль, продолжала тереть грязь у порога, с особым рвением, словно вместе с этими следами, она сможет смыть грязь трагичных для ее семьи решений новой власти.

– Будьте прокляты, – измученная болью шептала уставшая Голда, -Лелик, помоги Арону собрать вещи. Да что же вы все разбрасываете?

Голда вытерла, сырые от въедливой соли слез, щеки концом мятого, серого передника. И направила все свое внимание на кричащих, без всякого дела, детей. Лелик отчаянно пытался заставить Арона выполнять задание матери, при этом лупя его ладошкой по спине. Посчитав это забавной игрой, маленькая, но шустрая Дора тоже присоединилась к Леле, и в свою очередь, лупила Арона какой-то игрушкой.

Арон уворачивался, кричал на сестру и брата. Шум и гвалт в какой-то момент стал настолько невыносим, что Голда не выдержала. Она крепко ухватила Лелю за шиворот.

– Лелик, ну как же так, он же твой брат. Да и времени у нас очень мало, нужно все собрать.

Маленькая Дора, испугавшись грозного тона матери, прижала к груди ватную куклу с пуговичными глазами, и тоже тихонько заплакала. Она не понимала почему мама сердится, почему все бегают, вытаскивают из разных углов дома груды разнообразных вещей, превращают, некогда уютный и аккуратный домик в хаос.

– Мама, я не хочу уезжать из дома, – дети кричали одно и тоже на три громких голоса.

Голда еле сдерживала накопившиеся рыдания. Она невольно стала впитывать эти взгляды ужасного страдания, от трех пар огромных, усталых детских глаз.

– Мама, расскажи сказку…, – ныла, разрывая до боли сердце матери, крошка Дора.

Голда хотела зашипеть на детей от обиды и злости, и самое главное от такой совсем не взрослой растерянности и беспомощности.

Но вековая мудрость еврейской материнской любви шептала ей о другом: а что если еще хоть чуть-чуть, хоть немного, но так как всегда, словно бы и не нужно уезжать из родного и любимого дома. Голда, плавным, привычным, неторопливым жестом мягких рук, усадила детей в кружочек на старый диван, прижала к груди темноволосые детские головки, все-таки решилась рассказать сказку.