Меж двух времён

И не гадай, не догадаешь, то матица потолочная, концы на улицу выступают.

Начинают вспоминать загадки, перебивая друг друга, кричат отгадки, радуясь, что помнят.

– На туше уши, а на голове – ниту…

– Дак самовар то, самовар!

– А энто? Под одной крышей четыре попа?

– Стол!

– Без гвоздя, без топора мост мостицца?

– Лед да реке! – азартно врубаюсь я, и все довольны: угадала.

Хлопнула дверь – пришла хозяйка, Матрена Михаиловна: «И я в гости!»

Ее встречают веселым шумом: «Садись, Матрона, Васильевна на хозяйстве».

– Покуру, на даче нельзя – дите. Матрена достает папиросы, она страстная курильщица, как многие женщины здесь. – Про что баете?

– Дак вот вспоминам, что ели, да что носили.

– А ровдугу, – говорит Матрена, поводя чернющими глазами. У нее явно присутствует якутская кровь, но глаза не раскосые – большие, лицо смуглое, а волосы – как вороново крыло. Вообще-то она, пожалуй, больше даже похожа на цыганку.

– Ровдугу забыли! – дружно шумят бабушки.

– Замшу? Сами делали? Расскажите!

– Моня, расскажи! У ей мать умелица была. Лучшая ровдуга – у ей. Да и сама может…

– Ну чего рассказывать, – смущается Матрена. – Трудное дело, да долгое. Шкуру ту и мочат, и скребут – до родной кожи. А потом мазанкой из рыбной печени мажут, потом мнут долго, а потом посушат и опять начинают скоблить – кидеранить по-нашему.

– У меня кидеран сохранился, где-то ляжит, – встревает тетя Фрося. – Такой, с зубьями.

– Ну да, зубчиками-то скребешь, они кожу проминают. Молодой олень – хорошо, а старый бык попадется – все руки оторвешь, плохо подчиняется. Когда вымнешь, начинаешь ее тогда дымить глинтиной – гнилое дерево так по-нашему будет. Когда выдымится, мама, помню, ее скорее снимет, завернет и на нее сядет – так дым, говорит, лучше сляживается.

Матрена закуривает погасшую папиросу, глаза ее вспыхивают озорно.

– А потом девочки из ровдуги от своих кратче ночью перчанки шьют, мальчикам дарят. Это был такой знак. Потом, может он чего подарит, и будут они жених и невеста.

Бабушки загрустили, каждой, наверное, вспомнились свои «перчанки». Все они уже давно вдовы.

Без стука заполошенно ворвалась многодетная соседка.

– Ой, Матрона, хорошо ты тутотки.