Этюды о конце света. Как умирала империя и рождалась Европа

А как историк не только по образованию, но и по воспитанию, по духу (выросла в семье историков в атмосфере споров родителей с коллегами, вместо детских книг читала исторические романы, эпос, научно-популярные книги), я всегда стараюсь анализировать информацию, проводить аналогии, выстраивать информацию в единую картину.

И вот странная выходит картина: за последние лет десять у меня постоянно возникают параллели с событиями и атмосферой моей любимой исторической эпохи – раннего Средневековья или так называемых «Темных веков».

«Вам кажется, что я сошел с ума?» – спрошу я словами Сирано де Бержерака.

Отнюдь. Идея цикличности истории настолько не нова, что не уловить момент ее рождения, не говоря уж о том, что она появилась раньше, чем возникла сама история как таковая. А фраза «В истории все повторяется, сначала в виде трагедии, потом в виде фарса» стала уже своеобразным клише. Конечно, уловить параллели с тем, что происходило не 50, не 100 и даже не 200, а полторы тысячи лет назад – для этого надо обладать богатым воображением, определенной долей дерзости и творческой фантазии, даже если ты неплохо знаешь историю.

Однако я ничего не придумываю и не подгоняю факты под схему. Я просто излагаю в статьях свой взгляд на то, что происходило в ту отдаленную эпоху. А есть ли в этом сходство с событиями сегодняшними, каждый решит для себя.

Но что же происходило? – Рухнула Римская империя.

Ну и что? Мало ли в течение веков и тысячелетий рождалось и погибало империй? Совсем немало! Но тут дело в другом.

Рухнула не просто империя – сломалась устоявшаяся и, несмотря ни на какие оговорки, принятая всеми на огромном пространстве от Волги до Атлантики, от Британии до Нумидии система мироустройства, привычный миропорядок, многие века позволявший этой обширной ойкумене существовать в определенном балансе.

Нет, не подумайте, что мои взгляды на Рим близки к точке зрения Гиббона или Моммзена. Я прекрасно знаю, каким страшным и беспощадным хищником был Рим, понимаю его жестокую волчью природу.

И ведь парадокс в том, что «разрушители» Рима отнюдь не стремились его сокрушать. Напротив, для них он был эталоном, идеалом, заветной целью.