Лучшие годы жизни. Под сводами высокой лжи

Теперь мир внезапно расширился, окрасился в новые цвета, приобрёл незнакомые формы, обнажил множество неведомых дотоле острых углов, распахнул чёрные пасти опасных закоулков. И это не доставляло Юрию радости. К своему ужасу он понял внезапно, что означали слова «домашний ребёнок», звучавшие раньше абстрактно. Теперь эти слова указательным перстом упирались прямо ему в лицо.

– Эх, папа, папа, – повторял Юра каждый вечер, сидя за столом и тупо глядя в стену перед собой.

***

Новогодний праздник на работе не развеял растерянности, опутавшей Юрия.

– Старик, встряхнись, – дружески подтолкнул Виталий его в спину, – жизнь продолжается. Ты должен взять себя в руки.

– У меня маленькие руки, я не умещаюсь в них, – усмехнулся Юра.

– Ты уже шутишь? Вот и здорово! Давай выпьем! С наступающим тебя!

Из шумной толпы появилась молодая женщина, чем-то напоминавшая мартышку.

– Полётов, давай станцуем?

– Давай.

Он держал её за кисти рук, а она норовила прижаться к нему животом.

– Слушай, Полётов, кончай киснуть. Мужик ты или не мужик? – проговорила она, улыбаясь огромным ртом.

– Я не кисну, Люсь, я уже давно раскис.

– Вот и зря. Отца ты не вернёшь. Зато настроение твоё делает ему хуже, – сказала Люся.

– Хуже? Кому? – не понял Юра.

– Твоему отцу. Умершие не любят, чтобы по ним лили слёзы. Наши слёзы не позволяют им уйти в лучший мир, – она громко чмокнул Юрия в губы.

– Откуда ты знаешь?

– Я эзотерик, – голосом заговорщика ответила Люся.

– О, – он понимающе закивал и снова погрустнел.

– Прекрати вянуть, Полётов! – Люся потрепала его за подбородок. – Ещё раз спрашиваю тебя, мужик ты или нет?

– Допустим, мужик.

– Тогда пошли.

– Куда?

– В мой кабинет, – она имела в виду кабинет секретаря, где находилось её рабочее место.

Она быстрым шагом провела Юру по коридору и спустилась по лестнице. Внизу тоже гуляли, но чуть тише, чем на втором этаже. Юра послушно прошёл за женщиной в комнату, тупо глядя ей в затылок.

– Ну вот, – она повернулась.

Запах вина и накрашенных губ проник Юрию в ноздри. Дымчатые глаза влажно всматривались в его лицо, молча призывая к действию.

– Милая обезьянка, – проговорил он одними губами.