Львы Сицилии. Закат империи

Иньяцио разводит руками, бросает на Орландо беглый взгляд.

– И, конечно, спасибо Барбаваре, который помог нам в Министерстве почт.

– Уж конечно! – Орландо закидывает ногу на ногу, обхватывает руками колено. – Этот Тальявиа, бедняга, даже жаль его. Он так старался, но у него ничего не вышло… – Лицемерно опускает глаза. – Слишком много людей было втянуто в дела «Тринакрии», все его родственники. Все остались на бобах, дай бог им оправиться.

– Вы хорошо поработали. Хорошо для нас и слишком хорошо для него.

 – Иньяцио встает, кладет руку на плечо Орландо. У него нет никаких угрызений совести. – Другие бы его просто растоптали.

– О, это да! Спасибо кредиторам, они вам очень… очень вам благоволили.

– И я не останусь в долгу, всему свое время. – Губы Иньяцио складываются в подобие улыбки, скрытой в густой бороде. – Сейчас нужно подумать об увеличении уставного капитала. Мы крупная судоходная компания, а не владельцы пары-тройки утлых суденышек, у нас должен быть капитал, соразмерный тому, что предстоит сделать.

Орландо прикрывает веки и спрашивает:

– У вас появилась новая идея?

Иньяцио открывает папку, тычет в названия кораблей:

– Рубаттино сотрудничает с французами, к тому же он получил субсидию в полмиллиона на линию до Туниса. А мы займемся Адриатикой. Они не посмеют отменить путь в Бари, этот порт – ворота всего Восточного Средиземноморья. Но нельзя останавливаться на Адриатике, я хочу, чтобы наши корабли ходили до Константинополя, до Одессы…

Иньяцио знает, что нужно смотреть далеко, дальше, чем Средиземное море.

Он думает о кораблях генуэзцев и французов, на которые поднимаются десятки, сотни мужчин и женщин, с баулами на плечах, с отчаянной надеждой в сердце оставить позади горе и бедность.

* * *

Лето в городе вступило в свои права. Дерзко, с безжалостным солнцем, с коварной жарой, пахнущей сухостоем, оно проникает в комнаты, презрев закрытые ставни. В ветвях деревьев в парке Оливуццы стрекочут цикады.

Воздух неподвижен: лишь редкий ветерок шевелит время от времени кусты питтоспорума и жасмина.

Иньяцио ушел рано, когда все еще спали. Джованна слышала звук его шагов, скрип шкафа, ворчание камердинера. Как обычно, даже не попрощавшись, он ушел в день, где его ждали бумаги, счета, деловые встречи. Эта часть его жизни всегда была от нее закрыта, впрочем, она и не стремилась в нее вторгаться. К тому же у Джованны другие заботы.