Сын негодяя

– Ни машин, ни обормотов – тишина! Поэтому, когда я устаю от всего этого, – он поднял руку с вилкой, – ухожу туда посидеть на ступеньках.

– И знаешь что? – Он посмотрел на меня.

Я помотал головой.

– Когда становится темно, мне кажется, что я на берегу озера.

Отец поднес к глазам стакан воды. Меня он уже не видел. Он часто будто проваливался куда-то. Взгляд становился рассеянным, движения замедлялись.

– И главное, – он улыбнулся и снова обратился ко мне, – никто не достает меня там. Однажды заявился какой-то тип с собакой.

Я подумал: пропустишь одного, так этому конца не будет.

Мама была на кухне. Он тихо спросил:

– И знаешь, что я сделал?

Я не знал.

– Я встал, а руку опустил в карман, как будто у меня там пушка.

Я молчал. Мама всегда говорила: «Ты же знаешь отца, ему только дай порассказывать».

И он рассказал. В тот вечер он прикинулся полицейским. Будто бы он с коллегами выслеживает убийцу собак, который ошивается на набережных Соны и Роны, нападает на жертвы по всему городу.

Прохожий ни о чем таком не слышал.

– Да как же, в «Прогрессе» была большая статья!

Отец спросил, не видел ли он кого-нибудь подозрительного, не заметил ли чего-нибудь странного. Нет, ничего, ответил тот и побледнел от страха. Ему было поручено предупредить всех владельцев собак. Он пообещал и ушел вверх по ступенькам на улицу.

– Больше я этого дурня не видел.

Отец расхохотался и стукнул по столу пустым стаканом, как костяшкой домино.

Так он всегда и сидел на этом месте.

Не на скамейке, не на траве, а на уходящих в воду каменных ступеньках. Сидел, застыв, глядя на плещущие волны и держась рукой за чугунное причальное кольцо.

И лишь в тот день я понял. Рассказывая, как он убегал, как за ним гнались английские парашютисты, как он нырнул в ледяную воду, он не сводил глаз с реки. Не на лионской набережной целыми днями грезил мой отец, а на берегу померанского озера. Это лионское убежище было его военным воспоминанием. Маслянисто-черная вода с блестящей лунной дорожкой, расчерченная лучами фонариков, прошитая пулями, оскверненная лаем ищеек, который слышался все ближе.

В тот день он приказал себе не трусить. Поклялся, что сделает то, что задумал. Переплывет это озеро. Выберется на тот берег. Уйдет от погони.

От Соны шел запах тины. Ты вздрогнул, хотя майская ночь была теплой.

– Сколько ты тут еще пробудешь?

Три дня. Или больше.

Я хотел, чтобы он рассказал все до конца.