Шара

С любовью, Ваша София Осман.

Записки графа Гулявина

Глава I

Дорогая моя графиня!

Любовная лихорадка не дает мне покоя. Прошлой ночью я мотался до утра, мучаясь страшной бессонницей, напоминая себе маятник, и… мечтал.

Мечтал о Вас! Вы, Вы – причина моего зыбкого равновесия, симптом моей невыразимой печали. Глубокая и неизлечимая тоска упекла меня в узилище. Я – заключенный. Я обезличен. Я забыт.

Эта ядовитая изоляция изводит меня. Я живу и не живу, я скован пудовыми кандалами безысходности.

Разлюбезная моя Графиня, малейшего Вашего намека будет достаточно для успешного моего противостояния арестантской жизни. Уверен, я смогу покинуть железную клетку, не дожидаясь правосудия.

Милая Александра, я чувствую свою вину и полон запоздалого раскаяния.

Сквозь туман воспоминаний выхватывается то одно, то другое и прилипает, примиряясь с новым грехом.

Удивленно шепчу: «Тоже мне?» – и виновато соглашаюсь принять от Вас любое.

Пусть так. Готов виниться во всем, на что укажете, желая доказать душевные перемены, к которым Вы так часто призываете.

Я мечтаю о Вас, как о прелестном пристанище, которого у меня никогда не было.

Вы прекрасны, мудры, восхитительны и горды. Я же ничтожен и, к своему стыду, неутомим.

Мое воображение мучается картинами союза горячих сердец, окрашенных ликованием от невероятных возможностей двух гибких тел.

Всё, что я хочу, это Вы.

Если на секунду Вы представите всё то же, что и я, наши мысли объединятся в мечте и заменят зыбкую иллюзию жизнью, приблизив нас к совместной задумке.

Отзовитесь моей просьбе! Испытайте этот прием и убедитесь в его результате, который непременно случится.

Почувствовав вашу чувственную настроенность, я подхвачу ее и никуда не выпущу, сделаюсь главным героем ваших телесных мук на радость своей тоскующей душе.

Прошлая ночь была ужасна и вместе с тем значима: вместо привычной сырой темницы я оказался в пыточной камере, один на один с коварным палачом.

Он лихорадочно вылавливал из кипятка мои потроха, тряс ими и развешивал нервные ниточки на штанге, вблизи воротников и рубашек, выстиранных Палашкой накануне.

Ближе к рассвету я окончательно обессилел и сдался. Остановив любое сопротивление, я обрел покой и понял истинный смысл этой коварной задумки.