Казак на чужбине

Связаны ли были эти события или нет, да только на осенних конно-народных скачках в соседней Митякинской станице решил Мирон, вроде бы опытный и удачливый казак, завладеть главным призом – роскошным седлом с отделкой из серебра. Но, не то он сам лишнюю чарку выпил, не то его строевой, казалось бы, много раз проверенный конь подвёл, однако, упал казак Мирон на всём скаку, да так, что отшиб всю нутрянку напрочь.

Враз зачах, как бурьян по осени, надломился, исхудал, стал вощаным на просвет и невесомым, и одно – сидел на старой колоде и плакал.

Потом звал жену свою Прасковью и они вдвоем ковыляли в горницу. И каждый раз при этом он с надрывом причитал:

– Дожить бы до следующей весны.

Не дожил. Испустил последний дух на исходе масленичной недели. Поминки были, как и положено – постные, а слезы вдовы – росные. И осталась Прасковья с двумя детьми на руках.

Нельзя сказать, что станичное и хуторское общество не помогало. Помогало и хозяйство не запустить и детей поднять. Да только управившись с хозяйством и уложивши детей спать, она сиживала на той самой колоде, с которой последний раз в курень своего Мирона отвела и горько плакала.

Подошла к ней соседка, боязливо став подальше от колоды, участливо спросила:

– Что, совсем нужда задавила?

– Да нужда, не нужда, а жить без казака не можно. Никак…

– Да, это точно. А как же станичное общество, хуторское? Вроде я слышала, помогают все.

– Так-то, оно так. Да только в том, в чём особливая бабья нужда – разве общество поможет? Это ж дело особое, и в приговорах об этом не пишут, на сходах не говорят.

Две соседки погоревали, посочувствовали друг другу и разошлись по своим куреням. Было это накануне ставшего для хуторян недобрым первого летнего дня, и муж прасковьиной собеседницы, казак Ефим, в это время лежал в засаде на охапке сена, со стареньким дробовиком в сторожовке с целью поймать ту самую недобрую, пугающую всех нечистую силу.

Пролежал без всякого результата почти до рассвета.

Вдруг, неожиданно раздался непривычный для уха пронзительный крик какой-то неизвестной птицы. Ошалелый от неожиданного испуга Ефим, взял да и стрельнул в сторону одиноко стоявшей дикой грушины.

Не показывающим вида, но напуганным до глубины души казакам, вдруг всем вместе почудилось, что там кто-то ночью сидел. Из под грушины вылетела большая белая птица, похожая на дудака, и полетела почему то не к Донцу, а в сторону хутора, прямо на подворье Ефима.