Глухариный ток. Повесть-пунктир

Вернее, то, что осталось от бравого неуёмного Косачёва, боксёра и первоклассного танцора, гуляки, любимца девок, и наших, и эстонских, что он два предвоенных месяца убедительно доказывал, чередуя опоздания из самовольных увольнений с губастой гауптвахтой, когда их с Николаем полк стоял, квартируя, под Нарвой. Теперь бедный Косачёв лежал, облокачиваясь на кривые корни поваленного дерева, без обеих ног, оторванных ниже колен. Но он был жив! С перевязанными с помощью тугих жгутов, свёрнутых из оторванных рукавов гимнастёрки, обрубками ног.

– Николай, ты?

– Косачёв? Андрей! Что с тобой? – чуть ли не впервые назвав друга по имени (тот не любил кажущейся ему излишней «нежности»), Николай, сдёрнув с головы пилотку, невольно выразил этим весь ужас и сочувствие, охватившие его тугим скорбным обручем, словно не давая дышать. Далее тело и сознание Николая шли параллельными непересекающимися тропами, согласовываясь друг с другом словно понарошку, в абстрактной пустоте недостижимого.

– Сейчас. Сейчас я помогу тебе Андрюша. Погоди немного. Ветки для носилок наломаю, – шептали губы Николая, в то время как мысли предательски путались: «Что делать? Что же делать, Господи! Как помочь? Носилки? Но куда его нести-тащить. В госпиталь? В тыл? Где они? Боже. Спаси и помоги. Помилуй!» Николай вспоминал те слышанные им с детства штампы молитв и заклинаний, которые, не проникая в сознание, способны лишь очеловечить животный вой безысходной тоски и бессилия в кромешном крошеве рассыпающегося на глазах мира и его порядка в нём.

– Брось, Коля. Мне не помочь уже. А что у тебя в руке? Пилотка? Немецкая?

Николай посмотрел будто-то бы на чужую, на свою правую руку и увидел сжатую в ней пилотку Ганса.

– Да… немец в окопе потерял, когда нас землёй от взрыва накрыло. Когда откопался, вижу – пилотка в руке. Так и иду с нею…

– Это хорошо, Коля. Дай мне её. Надень на голову. Зябко…

Даже не удивляясь странной просьбе друга, Николай, вернее его руки, торопливо исполнили хоть что-то осязаемое в этом столбняке обстоятельств.

И тут, откуда-то совсем рядом послышался лай собак и гортанные голоса чужой речи. – «Немцы!» – одновременно пронеслось в двух сознаниях, лежащего на корнях раненого и стоящего перед ним бессильного чем-то помочь друга.

– А теперь уходи. Быстро!

– Нет! Я не оставлю тебя одного. Давай, хватай за плечи, – Николай нагнулся к Андрею, но тот неожиданно зло и резко оттолкнул друга.

– Уходи, Колька.