Лепестки Мугунхва

Пингюн взял в руку небольшой камень и, вытащив из ножен длинный кривой нож, стал медленно его затачивать.

– В нашей деревне у многих были такие имена. У меня ещё ничего. А одного мальчика, знаешь, как звали?

– Как?

– Какашка!

Чольсок с обиженным недоверием посмотрел на Пингюна. Полагая, что над ним издеваются, хотел было уже напуститься на товарища, но, увидев его серьёзный немного грустный взгляд, осёкся.

– В нашей деревне много детей умирало. Старики говорили, что это подземные духи их забирают.

Если какой ребенок приглянулся, то его и забирают к себе. Родители не хотели отдавать детей духам. Вот и называли их похуже, понеприглядней.

– А! Ну, тогда понятно. И всё же какашка – это как – то не очень хорошо. Вот вырастет он, и его, взрослого мужчину, что, так и будут какашкой звать?

– Не будут, – проверив пальцем лезвие ножа, Пингюн резким горизонтальным движением рассёк торчавший перед ним ствол молодого бамбука. – Помер он. Лет десять ему, наверно, было. В том году больше половины деревни умерло от голода.

У вас на Чечжу хоть море есть. Хоть чем – то прокормиться можно, а тут… Всю траву в округе, все коренья – всё съели!

Пингюн резко встал и, вогнав нож в ножны, пошёл к своему коню. Не подавая вида, что потрясён, Чольсок поднялся и, отряхнув прилипшие травинки, обернулся к Тургэну:

– Вот видишь?! Всю траву! Все коренья! А вы одно мясо едите, и всё вам ещё чего – то надо!

– Кто это мы, учитель?

Поняв, что сболтнул лишнего, Чольсок подошёл к мальчишке и дружески похлопал его по плечу.

– Ладно! Это я так… перепутал.

ГЛАВА 5

И солнце было какое – то бледное, и воздух был каким – то слишком мягким… Всё раздражало и вызывало враждебную неприязнь к окружающему.

С суровым неподвижным лицом, держа спину ровно, на камне сидел мужчина лет сорока. Руки его лежали на коленях ладонями вверх. Со стороны могло показаться, что он абсолютно ничем не занят, а просто отдыхает. Но это было не так. Он считал капли воды, срывавшиеся с невысокого каменного уступа и тонким ручейком продолжавшие свой путь дальше к подножию скалы.

Для кого?то это занятие показалось бы странным, но только не для него. Мужчина был самурай! По крайней мере, он сам так считал, несмотря на то, что давно уже стал ронином. Его звали Норикогу Кенсин.[21 - Кенсин – сердце меча (япон.).]

Чуть ниже того места, где сидел самурай, на каменистом склоне горы вокруг небольшого костерка расположились несколько мужчин и две женщины.