Дмитрий Донской

– Нам язык Господом не для молчания даден.

– Ишь ты Игорий-богослов. Монах, что ли ча?

– А ты не рязанской ли, господин пристав?

– Откули ча спознал?

– Оттули ча, што ты – чакаль.

– Ох, батюшки, со смеху помереть…

А каменщики молчали.

Дмитрий уезжал в волости, уезжал на охоту, возвращался, уезжал снова.

Стены поднимались неуклонно, скоро, как было велено.

Дмитрий пришел посмотреть стройку. С ним был Боброк. Никто не сопровождал их – люди остались за горожей, окружавшей стройку.

– Как Бог пособляет, мастер?

– Не жалуюсь на Бога, кир.

– А каков его Бог-то? – поинтересовался Дмитрий у Боброка.

– Магомедданский. Общий с татарами.

– Значит, кому ковы куем, того и в ковачи берем? – засмеялся Дмитрий.

Алис не понял их разговора, но почел смех их за добрый знак.

Он попросил:

– Дружина жалобится – в город не дают сходить. Объясняю им: оттого, что торопят. Пойдете, говорю, когда отстроимся.

– А зачем ходить? – нахмурился Дмитрий.

– Слово как сокол – ладит на голубиц низринуться. Когда ж сидят одни соколы, некого им терзать. Слово ушей ищет, чтобы в них гнездо свить.

– Во многоглаголании несть спасения! – ответил Дмитрий. – Творите свой труд в молчании, тем спасетеся.

– Благодарю, кир Дмитрий Иванович! – поклонился Алис.

Идя дальше, сопровождаемый Боброком и Алисом, Дмитрий прошел близко от отшатнувшегося и поникшего в поклоне Кирилла.

– Многоволос, яко зверь лесной! – сказал Дмитрий.

Боброк замялся, не зная, переводить ли и теперь княжеское слово на греческий.

– Благодарствую тя, Дмитрий Михайлович! Вижу, помнишь наш уговор о немоте каменщиковой.

– Каменная немота, княже! – засмеялся Боброк, недоверчиво оглянувшись на Кирилла; но тот продолжал стоять, поникнув в поклоне.

Дмитрий молча вглядывался в крепление стен. Вникал, в меру ли прокален, не крошится ли кирпич. Было такое в Коломне – строили, строили каменную церковь во имя Покрова Богородицы, а едва каменщики успели с лесов сойти, как стены обрушились.

С высоты башни Дмитрий оглядел Москву. Все Заречье тонуло в садах. Из зелени кое-где высились кровли теремов. Изредка поднимались чешуйчатые маковицы церквей. Слева сиял позолоченный верх Параскевы Пятницы. Это рязанский купец Игнат Титов поставил в благодарность Москве за приют.