Перстень Лёвеншёльдов

И все же – разве не был убийцей тот, кто ложью добился ее любви? Разве он не был убийцей, скажи, Элисабет?

Графиня Элисабет уже давно перестала ласкать голубые цветочки. И вот она встает, а букетик падает на пол.

– Анна, ты все еще дразнишь меня. Ты говоришь, что это старая история и что человек этот давно умер. Я-то знаю. С тех пор как умерла Эбба Дона, не прошло и пяти лет. А ты вдобавок говоришь, что сама была очевидицей всей этой истории. Ты ведь совсем не старая. Ну а теперь скажи мне, кто этот человек!

Анна Шернхёк начинает хохотать.

– Тебе ведь хотелось услышать любовную историю. Ну вот, ты и получила историю любви, которая стоила тебе и слез, и волнений.

– Ты хочешь сказать, что солгала?

– Да! Все это не что иное, как вымысел и ложь!

– А ты – злая, Анна!

– Возможно. И вообще, должна сказать, я не очень-то счастливая.

– Однако же дамы проснулись, а мужчины входят в гостиную. Пойдем же туда!

На пороге голубого кабинета Анну останавливает Йёста Берлинг, который разыскивает молодых дам.

– Немного терпения, – смеясь, говорит он. – Я отниму у вас всего десять минут, но вам придется выслушать стихи.

И он рассказывает, что этой ночью ему так живо, как никогда раньше, приснилось, будто он написал стихи. И тогда он, Йёста, которого молва называла поэтом, хотя он до сих пор совершенно незаслуженно носил это имя, поднялся среди ночи и не то во сне, не то наяву начал писать. Это была целая поэма, которую он нашел утром на своем письменном столе.

И он читает:

В ночи зажглась луна. Был неги полон сад.

Мерцание небес иссиня-ясных

Веранду залило сквозь заросли плюща,

И в чашечки дрожащих лилий красных

Стекало золото по острию луча.

Мы вместе на крыльце сидели – стар и млад,

В молчании на сумрачных ступенях,

И лишь сердца у нас сливались в песнопеньях,

И хором наших чувств ночной был полон сад.

Струился аромат пьянящий резеды,

Под лунною росой трава блестела,

И тени к ней рвались из спутанных ветвей.

Не так ли рвется дух из клетки тела

В пространство горнее, где небеса светлей,

В тот недоступный край, где даже и звезды

Средь ясной синевы уже не видеть взору?

Кто пылких чувств прилив сдержать бы смог в ту пору,

Среди игры теней и сладкой резеды?

У розы облетел последний лепесток,

Упал в безверии на черные ступени.