Перстень Лёвеншёльдов

Он так желал ей добра! Но он не смел стать между мужем и женой.

– А где Йёста Берлинг? – спросил граф.

– Здесь! – ответил Йёста, сделав жалкую попытку обратить все в шутку. – Вы, граф, кажется, держали здесь речь, а я заснул. Что вы скажете, граф, если мы поедем сейчас домой, а вы тоже сможете пойти и лечь спать?

– Йёста Берлинг, поскольку моя супруга, графиня, отказалась танцевать с тобой, я велю ей поцеловать твою руку и попросить у тебя прощения.

– Мой дорогой граф Хенрик, – сказал, улыбаясь, Йёста.

 – Молодой женщине не подобает целовать руку мужчине. Вчера рука моя была красной от крови подстреленного лося, а ночью – черной от сажи после драки с углежогом. Вы, граф, вынесли благородный и великодушный приговор. Я удовлетворен им. Идем, Бееренкройц!

Граф преградил ему путь.

– Не уходи! – сказал он. – Моя жена должна меня слушаться. Я желаю, чтобы моя супруга поняла, к чему приводит своеволие.

Йёста растерянно остановился. Графиня стояла бледная как смерть, но она даже не шевельнулась.

– Подойди к нему! – сурово приказал ей граф.

– Хенрик! Я не могу!

– Можешь! – еще более сурово произнес граф. – Можешь. Но я знаю, тебе хочется заставить меня драться с этим человеком. Потому что ты по какой-то своей женской прихоти его не любишь. Ну что ж! Если ты не желаешь дать ему сатисфакцию, это сделаю я. Вам, женщинам, всегда необыкновенно приятно, если кого-нибудь убивают из-за вас. Ты совершила промах и не желаешь его искупить. Стало быть, я должен сделать это за тебя.

Я буду драться на дуэли, графиня. И через несколько часов стану окровавленным трупом.

Она посмотрела на него долгим взглядом. И увидела своего мужа таким, каким он был на самом деле, – глупым, трусливым, надутым, высокомерным и тщеславным – одним словом, самым жалким из людей.

– Успокойся! – сказала она, став внезапно холодной как лед. – Я сделаю, что ты хочешь.

Но тут Йёста Берлинг совершенно утратил терпение.

– Нет, графиня, вы не сделаете этого! Нет, ни за что! Вы ведь всего-навсего дитя – слабое, невинное дитя, а вас заставляют целовать мою руку! У вас такая чистая, прекрасная душа! Никогда больше я не подойду к вам! О, никогда! Я приношу смерть всему доброму и невинному.

Вы не должны прикасаться ко мне. Я трепещу перед вами, как огонь перед водой. Нет, вы не должны!

Он спрятал руки за спину.

– Для меня теперь это ровно ничего не значит, господин Берлинг. Теперь мне все безразлично. Я прошу у вас прощения.