Огни на равнине

Хоть я и вернулся в часть, изменить что-либо уже было невозможно. Командиру взвода не оставалось ничего иного, как огласить приговор.

Я стал медленно спускаться по полусгнившей дощатой лестнице. Потоки солнечного света струились сквозь широкие щели и растекались по земле причудливыми кляксами.

Перед канцелярией рядами росли тропические кусты, усеянные увядшими плодами. Дальше темнела небольшая рощица. Несколько солдат рыли там окопы. Лопат у них не было – они ковыряли землю палками и мисками, реквизированными у местных жителей.

Наша рота стала сводной, ее ряды постоянно пополнялись за счет солдат, отставших от своих частей. Измотанные, истощенные, мы, как загнанные звери, затаились в маленькой деревушке. В последнее время американцы, вконец обленившись, перестали нас бомбить, но рытье окопов и траншей каким-то непостижимым образом умиротворяло, давало ощущение безопасности. Кроме того, никаких других дел у нас все равно не было.

В тени деревьев лица солдат казались темными, лишенными всякого выражения.

Один из них мельком взглянул на меня и тут же отвернулся, продолжив ковырять землю.

Почти все здесь были новобранцами. Из Японии они попали на Филиппины одновременно со мной. Утомительное плавание на транспортном судне, общие тяготы и лишения сплотили нас, согрели теплом братской близости и единения.

На Филиппинах нас всех приписали к различным подразделениям. Мы влились в ряды старослужащих бойцов и мгновенно погрузились в свое обычное состояние бездушной отчужденности.

Жизнь каждого солдата теперь была сконцентрирована лишь на мелких индивидуальных интересах… Да, все началось с высадки на остров Лейте. Чувство локтя, дружеской сплоченности, возникшее между солдатами, испарилось довольно быстро. Каждого медленно, но верно засасывала трясина эгоизма.

Вскоре я занемог и превратился в настоящую обузу для своих сослуживцев. И сразу же заметил, что отношение окружающих ко мне день ото дня становится все более прохладным и безразличным. Мы постоянно, ежечасно балансировали между жизнью и смертью, и примитивный инстинкт самосохранения переродился в темную зловещую силу, которая, как неизлечимая болезнь, завладела всем нашим существом, проникла в кровь и плоть, отравила мозг, деформируя личность, испепеляя в нас все, кроме примитивного себялюбия.

Сознавая все это, я особо не торопился поделиться с товарищами по оружию, теперь уже бывшими, своими бедами. Скорее всего, они уже знали о моих злоключениях.