Вызов

Дхар сразу же поинтересовался вестями от Мика, но Келюс мог сообщить лишь то, что сам узнал у его родителей: Плотников-младший жив, здоров, однако в Столице появится нескоро.

Фрол уехал, и жизнь Лунина потянулась все так же спокойно и монотонно. Все эти месяцы Келюс виделся только с Лидой. Курносая художница жила дома, но двигаться могла лишь в немецкой инвалидной коляске. Иногда Николай возил ее в соседний парк, и Лида пыталась рисовать. О прошлом почти не говорили, спасала интеллигентская привычка часами беседовать ни о чем.

Как-то в середине мая Николай затеял уборку. Делал он это редко, однако основательно. Наведя порядок в комнатах, Келюс задержался лишь в кабинете. Тщательно вытерев пыль на книжном шкафу, он уложил ровными стопками бумаги деда, все еще лежавшие в углу, и занялся ящиками стола. Среди всякого ненужного хлама он вынул небольшую черную коробочку из-под китайского чая, сохранившуюся еще с пятидесятых годов. Николай подумал было, зачем этой коробке лежать в письменном столе, и вдруг вспомнил, что сам укладывал ее сюда.

Еще через секунду Келюс знал и то, что там лежит. Эту вещь он не доставал уже полгода, почти забыв о ней.

…Позолоченный усатый профиль презрительно и равнодушно смотрел куда-то вдаль. Странный значок, давний подарок, пропуск за светящуюся молочную пелену. Он работал; волна непонятной энергии охватила Николая, придав силы, но одновременно породив какую-то тревогу.

«Лунин, – вдруг услыхал он чей-то тихий голос, – Коля… Коля Лунин…»

Голос шел не из значка, даже не со стороны, а, казалось, возникал прямо в мозгу.

Келюс помотал головой, отгоняя странное наваждение, аккуратно упаковал и спрятал значок, затем закончил уборку кабинета и вдруг понял: что-то случилось. Словно разжались невидимые тиски, сжимавшие его все это время.

Да, он стал свободен – и ничего еще не кончилось. Но Николай уже знал, что должен делать.

За эти месяцы старый чемодан покрылся пылью, а пропитавшиеся сыростью подземелья бумаги стали сухими и ломкими.

Келюс аккуратно рассортировал папки по номерам, достал несколько листов чистой бумаги и тщательно, словно в незабвенные студенческие годы, расчертил их в некое подобие таблицы. Можно было начинать.

Внешне в следующие несколько дней ничего не изменилось. Николай ходил на работу, совершал круги по магазинам и смотрел вечернюю программу новостей. Разве что теперь он стал еще более молчалив, сторонился коллег, а под глазами легли еле заметные тени.