Капитан Филибер

Еще дюжину трупов нашли прямо за путями, в маленьком овражке. Пассажиры с поезда – с нашего поезда. Не рискнули спрыгнуть, понадеялись на судьбу.

…И еще один солдатик – где-то там, у насыпи. Тоже не вписался.

– Вяжите гада! – еле слышно белыми губами шепчет командир Максим Жук. – Вяжите!

Приказ не нужен. «Гвардейцы» крутят руки мордатому босоногому парню, которого опознала несчастная мать. Убивал… И он, и десяток других, тоже опознанных и связанных. Главных виновников уже нет, их обгорелые трупы сгрузили на повозки, пугая до белой пены несчастных лошадей, чтобы выкинуть, словно падаль, среди мерзлой степи.

Не быть тебе, Полупанов, красным комбригом, не дожить до 1937-го!

Но и среди мелкой шушеры остались убийцы. Ничего, всех опознают, каждого разъяснят!

За станцией, среди желтой мертвой травы – длинная шеренга бывших солдат 27-го запасного. Без шинелей, без сапог, кое с кого гимнастерки содрали. Тихо стоят, тихо ждут. Со всех сторон – «гвардейцы» с «мосинками» наперевес, по флангам – трофейные «максимы».

Не забузишь, не загорланишь! Двое попытались – и теперь светят босыми пятками, в серые тучи, не мигая, глядят.

Руководствуясь революционной законностью, товарищи! Приведите сюда Сергея Ковалева вместе со всей «Amnesty International», пусть возразят, пусть защитят свои гребаные human rights!

– Мать попа требует, – так же негромко, сдавленно говорит командир. – Ваньку чтоб отпевать. Плачет, кричит. А он же не верил, Ванька, брат мой, он же за коммунию был!

– Йды, Максим.

До дому йды, до матери! – «Партячейка» Петр Мосиевич берет парня за плечи, чуть встряхивает. – Говорю: йды! Сами тут… разбэрэмося.

Я киваю. «Разбэрэмося». В лучшем виде.

Еще три женщины и тоже в черных платках. Обходят строй, в лица глядят, в глаза. Большинство стоит ровно, не дыша, кое-кто не выдерживает, отшатывается.

– Этот, этот! Соседа нашего застрелил, нелюдь!..

Переглядываются шахтеры, усмехаются недобро. Еще один, значит.

– Вяжи убивца, товарищи!

Не позвали сюда господ офицеров, и юнкеров не позвали.

Нечего «кадетам» встревать, когда свои со своими разъясняются. У вас, «кадеты», своя война, барская – а у нас своя, пролетарская. Горняцкая, ятить их перебабушку во седьмую лаву через пятнадцатый штрек!

Понимаю – не выдержат шахтеры. Еще немного – и покосят всех пулеметами. Без разбора, без выбора.

– Товарищ Шульга! Нельзя расстреливать, не простит Антонов. Сожжет Лихачевку, никого в живых не оставит.