Зверь: тот, кто меня погубил

Молчал, что больно… Вот так постепенно вжился в коллектив.

А там школа, средние классы. Ильюху встретил. Куролесить стали. Тренер в зал не пустил после очередного загула. Знаю, сам виноват был – идиотский гонор показал. Ну и опять никому оказался не нужен. Кроме улицы, Ильи и его приятелей.

Правда наркотень как-то не пошла. Мерзко не было, но не моё…

А к тренеру вернуться гордость не позволяла. Зато нашлись другие клубы. Там быстро углядели, что я неплох, да и схватывал на лету. Год, второй, третий – разнообразия впитал столько, что хватало за глаза.

Шло на пользу, и тут под руку начинали попадаться разные мелочевки: то район соседний выпендривался, или с главными приходилось перетереть дело, то армяне лезли, и евреи жмотили, узбеки, чеченцы…

Ну и слух пошёл, что есть такой молодой боец. Ильюха смекнул, где да что… И бои стал организовывать. Началась круговерть. Денег поднимали нехерово. Кутили, бабосы зарабатывали, слава вперед нас летела – тут и школа закончилась, армия светила.

Новика отмазал батя – в универ пихнул.

А я… Да пох* было тогда, но полоса чёрная всё изменила. Стрелка неудачная случилась – подставили нас, облава ментов. Много народу полегло… Ильюха тогда был в городе, и разборкой я заправлял, разрулить не вышло. Пятерых не стало прежде, чем успел скосить тех, кто меня окружил. У самого два пулевых и ножевые…

Вот тогда тренер, на мою удачу, – он рядом жил, – услыхал, да подоспел. В общем, вновь из кучи выдернул, на своих плечах до дому довалок. Через знакомых вылечил, а потом поднял знакомство и в институт запихнул.

На хрен?

Старик упорно твердил, что человеку нужно найти своё место в жизни. Моё – зал. Зверь я – и дикость мою только там усмирять.

Не было у меня другого наставника! Не было поддержки и опоры.

Батя? Давно его не было. Да и не помнил я его толком. Ещё мелкий был, когда случилось на батиной работе не то расхищение, не то растрата… в общем, руки он на себя наложил. А мать с тех пор пить стала.

Так что не было у меня никого, кто бы за меня переживал, а Геннадьевич – как за сына.

Был строг, порой грубоват, но чувствовалась в нём мягкость родительская. Журил, но любя… А потом в спортзал позволил вернуться.

Так и жилось – там, сям… Только после того, как тренера не стало, присмотра тоже, я стал жить сам по себе. Но с тех пор режим соблюдать старался. Бывали загулы, но в общей массе – нет. Спорт! Моя – жизнь!

А потом очередная разборка – нас с Новиком в армию всё же впихнули.