Я навсегда тобою ранен...

Зимовье перестраивали, утепляли, забивали паклей щели, но контуры избы изменений не претерпели – квадратный сруб, ступенька с дверью, оконце чуть более тюремного. На южной и западной сторонах как будто не было окон, но я очертил стволом квадрат, и Венька понял – кивнул, ныряя в крапиву. Я замер у крыльца, прижавшись к брусу. Пятисекундная медитация, сочетаемая с православной молитвой... бросился в дом, прочертив балетное па и впаявшись в груду составленных друг на друга тазиков.

– Ни с места, милиция!!!

Мужик отпрянул от печки – перепуганный, оглушенный.

Перед моим появлением он укладывал в нее дрова. Кочерга вывалилась из рук, он попятился, опрокинув ведро.

– Дяденька, не шевелись, – посоветовал я. Быстро пробежался по заимке – сорвал шторку, за которой был топчан, крытый шерстяным одеялом, глянул за печку, убедился в отсутствии лестницы на чердак. Венька с индейским воплем влетел в заимку – мстить за павшего товарища. Я подал знак – не буянь. Нетерпеливо повел стволом – выметайся. Венька пожал плечами и выгреб на улицу – озираясь, излучая жирный вопрос.

– Савельев? – мрачно спросил я.

Дядечка кивнул, отлипая от стены. Белый, как полотно, губы дрожали. Немного странно. Разве так должен реагировать на слово «милиция» человек, проработавший всю жизнь в системе МВД?

– Ребята, вы что? – сглотнув, поинтересовался хозяин.

– Простите, гражданин, – казенно отозвался я. – Рыдаловский уголовный розыск. Сбежали двое опасных преступников. Вы чужих не видели?

– Не видел, – лихорадочно замотал головой пенсионер.

 – Нет, товарищ, серьезно, я и своих-то не видел... Я рано встаю, если бы кого увидел...

– Да вы не волнуйтесь, я вам верю, – сказал я преувеличенно громко.

Мотивация старика, похоже, становилась понятной – на вешалке за телогрейкой висел черный плащ, который никак нельзя было назвать мужским. Пасечник жадно поедал меня глазами, причем одна половина мозга умоляла: уйди! Вторая слезно упрашивала: останься!

– Подпол есть? – спросил я.

Подумав, старик покачал головой.

Я еще раз осмотрелся и оттянул стволом драный половик, лежащий посреди комнаты. Подпола не было. Тесанные рубанком, крашеные половицы.

– А на улице? – спросил я губами. Старик еще раз подумал и опять помотал головой.

– Извините, – сказал я. – Видимо, те, кого мы ищем, пробежали стороной. Еще раз извините, что напугали.

Дряблый подбородок задрожал, глаза наполнились слезами. Я приветливо улыбнулся и, сунув пистолет за пояс, вышел на крыльцо.