Юность крейсера

Алексей застучал кулаком об оказавшуюся закрытой калитку. Но никто не спешил открывать вернувшемуся домой «Одиссею». Только громко залаяли цепные кобели. Он застучал еще сильнее.

За забором кто-то зашевелился и послышался голос старого слуги:

– Нечего стучать, барыня в имение еще вчерась уехали, а я никому открывать без ее ведома не намерен.

– Эй, Гаврилыч, старый хрыч, зазнался совсем. Господ в собственный дом не пускаешь.

Старик замялся за калиткой и, вдруг что-то вспомнив, принялся суетливо открывать засовы.

Старые пальцы его не слушались, и он, словно нарочно, возился с калиткой непростительно долго.

– Простите, не узнал, Алексей Петрович. Совсем я из ума выжил: молодого барина и не признал. А барыня, как телеграмму получила на прошлой неделе, все ждала вас, ждала. Да так и не дождались, уехали в деревню, – затараторил слуга, опасаясь, что получит нагоняй от барыни, зато, что не признал барчука.

Гаврилыч был взят в услужение в господский дом мальчонкой еще при крепости и воспитан был при старых порядках, когда за провинность могли и вожжей всыпать на конюшне.

Теперь времена изменились: слуги даже покрикивают на господ, требуя прибавки к жалованию. Старый слуга таких и за людей не считал, безропотно храня верность своим господам.

– Зачем маменька в имение уехала? – спросил Алексей, заходя в дом.

– Так у крестницы их, Лизоньки, барышни из соседнего имения, сегодня день рождения. Барыня непременно хотела ее поздравить. А вас, если все же изволите приехать, велела, не мешкая, везти в Ваньково.

– Не спеши, Гаврилыч! Дай, я хоть с дороги отдохну. Поставь лучше самовар.

– Как будет угодно, Алексей Петрович.

Поднявшись по скрипучей лестнице наверх, в свою комнату, Каневской будто очутился в детстве. В этой комнате ничего не изменилось за те два года, что он отсутствовал. На полках все так же стояли любимые в детстве книги, а над столом висела написанная им в годы гардемаринства акварель «Фрегат «Аврора» на рейде Петропавловска-Камчатского».

Теперь Алексею казалось, что детство и юность прошли давным-давно.

Хотя, наверное, Гаврилыч сказал бы совершенно обратное, что барчонок еще вчера, не нагибаясь, пешком под стол ходил.

Алексей лег на кровать и закрыл глаза, в голове вдруг возникли детские воспоминания. Вот он маленький, в матросском костюмчике, бежит по лужайке к матери и радостно прижимается лицом к ее платью. Но фигура матери растворилась, как будто в тумане, и на ее месте возникла улыбающаяся Елена Васильевна.