Юность крейсера

– Алеша, ты куда возьмешь курс? – спросил Нечаев.

– Поеду на недельку к матери, в Тихвин, а потом вернусь в Кронштадт.

– Что, потянуло к родным пенатам? А может быть, останешься на недельку в столице, а свидание с маман отложишь на потом. Встанем на постой у моей сестры и кутнем на зло самураям.

Каневской пытался отказываться, но лейтенант с таким напором убеждал не уезжать в забытый Богом Тихвинский уезд, а остаться в сверкающем огнями электрических и газовых фонарей Петербурге, где к их услугам распахнутся двери лучших ресторанов и домов терпимости, что Алексей не устоял перед соблазняющими намеками.

Как все-таки приятно вновь оказаться на Родине: слышать визг молоденьких гимназисток и мат бородатых извозчиков. Русская речь резала ухо. За год они привыкли слышать в городах гул французских и итальянских слов, или разноголосицу Порт-Саида.

Взяв у пристани лихача, Нечаев с Каневским покатили по Невскому проспекту, свысока глядя на гуляющих горожан, которым в сутолоке дел может никогда не придется испытать щемящего восторга от встречи с любимым городом.

– Остановись, любезный, у той парадной, – приказал Александр, когда пролетка повернула на Дегтярную.

Извозчик лихо натянул вожжи, и лошади, шедшие крупной рысью, заржав, встали, как вкопанные у парадной. Нечаев кинул лихачу золотую пятирублевку. Поймав дорогую монету, извозчик посмотрел на нее без удивления и, провожая взглядом седоков, буркнул себе под нос:

– Видно, флотские сегодня с утра гуляют.

Офицеры вошли в распахнутую швейцаром дверь парадной. Поднявшись на второй этаж, лейтенант позвонил в звонок. Послышались быстрые шаги, и дверь распахнула пожилая горничная.

– Никак Александр Васильевич приехали! – взмахнув руками, запричитала она.

– Здравствуй, Федора! Ты все такая же хлопотунья, совсем не изменилась, – сказал Нечаев, переступая порог. – А где Елена Васильевна?

– На даче барыня, а Владимир Карлович должны скоро прийти.

Друзья прошли в просторную гостиную, шикарно обставленную мебелью из мореного дуба. В прихожей вновь раздался звонок. И через пару минут в комнату вошел капитан второго ранга. Он был уже немолод, но маленький рост и худощавость придавали ему моложавость. Усы и бородку «а-ля Александр III», чтобы скрыть седину, он регулярно выкрашивал в парикмахерской в черный цвет.