Сквозь три строя

Кое-какие ценные вещи были переданы на временное хранение родственникам и знакомым, которые не были буржуями и не подвергались репрессиям. В доме оставались только наша одежда, в основном ношеная, постельное белье, простая посуда и кухонная утварь.

– Во что паковать? У нас нет даже чемоданов! – сказала мама, вся в слезах.

– Возьмите одеяла или простыни, расстелите на полу, складывайте на них вещи и потом свяжите их узлами, – сказал один из мужчин.

Этот совет оказался полезным: действительно, не было никакой другой возможности запаковать вещи.

– Совершенно нечего взять. Дом пуст…

– Берите эти вещи, – сказал один из пришедших, который был, по-видимому, добрее остальных. Он показал на угол, где лежало конфискованное имущество.

– Что вы, как можно? Это описанные вещи, они уже не наши!

– Не имеет значения! Вы думаете, что во всей суматохе с высылкой кто-нибудь заметит это?

И все же мама не осмелилась прикоснуться к описанным вещам.

Мужчины расхаживали по квартире, смотрели, что в ней остается. Когда находили что-то такое, что им нравилось, они говорили: «Это нельзя брать!» Было ясно, что они намерены вернуться в квартиру для «окончательной очистки» после того, как увезут нас.

Я была спокойнее всех. Как ни странно, меня даже охватило радостное возбуждение. Мы едем в Советский Союз, страну свободы и братства народов! Хотя Латвия тоже была частью Советского Союза, все же она была другой, не совсем советской, в ней оставалось что-то западное (такой она оставалась до конца советской оккупации).

У меня оказалось больше всего вещей, так как детские вещи не были проданы или конфискованы. Я тщательно упаковала всю мою одежду и обувь, а из книг взяла только мой любимый «Антирелигиозный учебник».

Внизу, у парадной двери, нас ожидал грузовик. Мужчины, выселявшие нас, помогли нам забросить в кузов узлы с вещами и самим взобраться туда. Прощай, дом моего детства! Едва ли я увижу тебя вновь…

Светало, но улицы были почти пусты. Редкие прохожие как-то странно смотрели на нас. Когда мы расселись на своих узлах, мама произнесла слова, потрясшие меня:

– Хорошо, что мой отец умер.