Гений

XXI

А жизнь разнообразием своим

Влекла поэта вглубь свою всё дальше.

То был отвергнут он, то был любим.

И с каждым днём он становился старше.

И даже близкие его друзья

Поэта иногда не узнавали —

Сверкающие озорством глаза

Вдруг наполнялись грустью и печалью.

Но не умел грустить он долго, в нём

Менялись постоянно чувства, думы.

То был задумчивым и тихим он,

То был весёлым, озорным и шумным.

Любил над Кюхельбекером шутить,

Но так, чтоб тот всерьёз не обижался.

Ведь Кюхля долговязый не простит

Того, кто слишком уязвить старался.

Серьёзности и сложности дитя,

Он не терпел, когда над ним смеялись.

Но Александра он любил, хотя

Они во многом сильно различались.

XXII

Был Александру близок всей душой

Ленивый Дельвиг, друг и критик верный.

Без Дельвига он словно был лишён

Покоя, добродушия и веры.

Легко и просто было рядом с ним.

К теплу, к уюту Дельвиг звал и к свету.

Но всё же равнодушием своим

И леностью не заразил поэта.

Был сердцем чист и благодушен он,

Друзей любимец, честный, благородный.

Задумчивый, как погружённый в сон,

От мнений всех казался он свободным.

Беззлобен в спорах и в сужденьях чист.

Терпеть не мог он ссоры, дрязги, склоки…

И всё ж и он порою чистый лист

Исписывал стихами ненароком.

И он писал. И он хотел пленять

Сердца людей огнём незримой страсти.

И Александр мог его понять.

Он рядом с ним особенно был счастлив.

XXIII

Но был ещё один любимец, друг,

С которым он делил мечты и тайны,

И с ним по вечерам в часы досуг

Был откровенен вовсе не случайно

И мог ему довериться во всём.

Он знал, что друг, не ведая сомнений,

Его от зла и подлости спасёт

И оградит от лишних подозрений.

Не подведёт. Не выдаст. Сохранит

В себе навечно чувство дружбы верной.

Без этой дружбы было б трудно жить.

Он в преданности друга был уверен

И беззаветно, искренне любил

Того, кому всем сердцем доверялся,

Кому за многое обязан был

И навсегда обязанным остался

За постоянство, истину, любовь.

Он для него был другом наилучшим,

Достойный самых добрых, нежных слов.

И другом этим был, конечно, Пущин.

XXIV

Был Александр чуждым для иных,

Учившимся с ним, сытых, благодушных.

Но были лицеисты среди них,

К которым он не мог быть равнодушным.