Последний сегун

Он позвал к себе Энсиро Хираоку, сказал ему:

– У нее вот такое тело, – и набросал что-то вроде распустившегося цветка ириса на листе рисовой бумаги.

Хираока оказался в весьма затруднительном положении, но Кэйки – без малейшего намека на улыбку – был так занят рисунком, что приближенный лишь вежливо поклонился ему.

Внимание Кэйки к деталям завело его еще дальше. Он достал краски и начал раскрашивать свой набросок, стараясь достичь правдоподобия. После каждого мазка оценивающе склонял голову, и так – пока не достиг полного сходства с моделью.

В итоге он произнес:

– Вот. Это Суко. Они все такие?

Хираока был не в состоянии ответить, поскольку никогда не разглядывал интимные места своей жены.

– Я не знаю, – застенчиво признался он, и тогда Кэйки впервые рассмеялся:

– Ну, тогда ты дилетант!

Был ли Кэйки попросту нескромным или же отсутствие чувства стыда присуще всем людям его положения – этого Хираока сказать не мог. В любом случае, ни разу в жизни он не попадал в такую ситуацию, когда язык отказывается повиноваться и человек двух слов связать не может.

И вот теперь Кэйки, обнимая Суко, снова и снова повторял, насколько все «нелепо», пока в конце концов женщина не выдержала. Стыдливо спрятав лицо в ладонях, она чуть слышно спросила:

– Господин, вы меня имеете в виду?

И только тогда Кэйки осознал, что говорит вслух. Но он не собирался открыто признаваться Суко в том, насколько несчастным чувствует себя, попав в немилость к сёгуну Иэсаде и его матери.

Ответ его прозвучал весьма странно:

– Женщина – страшное создание.

Вдруг Суко, стенающая под его ласками, родит ему сына? Тогда, если он, Кэйки, станет сёгуном, именно этот ребенок будет его наследником, а Суко станет влиять на дела государства и займет положение, равное положению госпожи О-Мицу, то есть Хондзю-ин. Именно это он хотел сказать.

– Говорю же тебе, это сущая нелепица.

– Что? Вы о нас толкуете, господин?

Хотя Суко и была старше на два года, она не поспевала за резвыми скачками острого ума Кэйки.

«Как нелепо, – думал он в тот момент, – что именно теперь, когда Япония стоит на пороге величайшего кризиса, бразды правления находятся в руках глупого сына и ничего не смыслящей матери». Над страной нависла угроза иностранного вторжения, нация была в опасности – и никто ничего не мог поделать. «Лишь бы меня не трогали», – вздохнул князь.