Дневник покойника

Отец для меня был святым человеком. За него я… Горло перегрызу.

– Ценность какого-то дневника – вопрос спорный, субъективный, – сказал Тишков. – Тебе пятьдесят тысяч предлагали? А я бы и пять баксов не дал. Меня интересует коллекция зажигалок, которую собирал твой отец, столовое серебро, а не макулатура.

* * *

Грач только вздохнул, решив: сколько не говори о ценности записей великого режиссера, этот олух из провинциального городка все равно ничего не поймет. Если пропали серебряные ложки или зажигалка – это уже преступление.

А мысли великого человека, воспроизведенные на бумаге, – мусор. Он решил, что кража дневника заказная. Когда вор или воры шли на дело, они точно знали, что брать. А мебель покурочили и порезали, чтобы пустить следствие по ложному следу.

Не находя применения беспокойным рукам, Грач машинально приглаживал волосы. Если разобраться, виной всему эта баба из театрально музея в Нью-Йорке. Он дал ей для затравки почитать записи отца. Думал, что Дорис заинтересуется, свяжется со своим спонсором или солидным американским издательством.

И выложит за дневник приличные деньги. Скажем, тысяч сто или того больше. Перспектива быстрого обогащения затуманила голову.

Те два дня, что американка работала на даче, дневник лежал в отцовском кабинете. Вчерашним вечером, уезжая, нужно было взять его с собой, но мысли были заняты другими проблемами. Да, во всем виновата американка, она сбила Грача с толку. Он покосился на Дорис. Чертова баба, будь она неладна…

Тишков поманил пальцем старика и девушку.

– Вы вот тут подпишите, – сказал он. – Это протокол осмотра места происшествия. Это бумага о том, что вы опознали в убитом своего соседа Петрова.

Дед, за ним и девушка расписались там, куда ткнул пальцем следователь, и отошли к себе в угол, заняв прежние места. Дорис думала о том, что теперь, когда пропажу дневника обнаружили, просто поставить его на полку не получится. Можно сейчас встать и объявить, что произошло недоразумение. Она случайно положила в сумку чужую вещь, теперь хочет вернуть тетрадку.

Дорис должна встать и сказать правду, хотя сделать это трудно. Особенно в присутствии Грача. От этих мыслей разболелась голова, занемела шея. На смену волнения пришла апатия и хандра.

* * *

Когда окончательно рассвело, двое оперативников ввели в дом закованного в наручники мужчину в перепачканной грязью одежде. Куцый пиджак промок насквозь, ворот рубахи был оторван и держался на одной нитке.