Чёрный снег: война и дети

Год окончания института, 1958-й, стал и годом поэтических дебютов. Сперва он писал почти исключительно стихи, но потом перешёл и на прозу: несколько сборников его повестей и рассказов имели не шумный, но стойкий интерес у читателей, преимущественно москвичей. Он и стал москвичом, хотя духовно никогда не порывал с малой родиной своего военного детства. Как поэт он прибрёл стойкую репутацию стойкого мастера. Некоторые его стихотворения цитировались и устно, и письменно во время приёмных экзаменов (разумеется, на профильных факультетах вузов) и даже на общегородском конкурсе «Моё любимое стихотворение», что меня очень порадовало: ведь это же – строго по личному выбору, ведь это же – не экзамен? В частности, не один участник из числа старшеклассников наизусть читал такие стихотворения Цыбина, как «Смерть старика», «Дожди» и особенно – «Маме» и «Бабушка».

Все они – родом из детства. «Родительница – степь» их породила и вынянчила, а затем взрастила.

Читая и сравнивая стихи и судьбы, видишь, как всё же далеки друг от друга наши псковичи, новгородцы, вологжане от своих южных и юго-восточных ровесников.

Владимир Дмитриевич Цыбин (1932–2001)

Смерть старика

Смерть старика

Он слышит,

как, почуяв дождь,

корова снова беспокоится,

и думает:

«Скотина все ж,

а тоже у нее бессонница».

Он дышит тяжело и медленно,

хватается за левый бок

и смотрит в потолок,

уверенный,

что смерть и та бывает впрок!.

И думает:

«Был сухожил,

жил, только черта поминая,

и многих внуков пережил,

и всё-таки вот помираю…

Кто постучится в ставень? Кто?

Вот если б можно —

по годочку

отдал бы каждому сыночку,

а мне-то столько лет на что?..»

Сто весен живший на веку,

сто изб поставивший в деревне,

он умирает, как деревья,

на правом высохшем боку.

И, чуя темноту несметную,

он стал щеками бел как мел.

«Вот жалко,

что рубаху смертную

я перед смертью не надел.

Вот годы прожил без остатка,

ни дня у жизни не моля!

Хоть жил с семьею не в достатке,

а всё же как ей без меня?

Оставлю ей одну избушку,

где дождик крышу прохудил…»

И вдруг запахло жжёной стружкой,

сосновым холодом стропил.

И вспомнил он свою жену,

что в сорок пятом похоронена, —

и сердце старое отворено

в ту,

отшумевшую войну!..