Берега Белокамня. Пираты Южных морей

 – Решайся!

В итоге Косой махнул рукой и полез в шлюпку, вероятно решив, что раз такому хлыщу, как Виктор, удалось выжить в море, то он и подавно справится. Следом за ним в шлюпку слез и сам юнга, а потом гребцы оттолкнулись от причала, отплывая прочь.

– Боцман! – позвал Кучерявого Виктор. – А вы с нами не плывёте?

– А кто ж тогда будет возвращать матросов на борт? – ухмыльнулся половинчик, отходя обратно к ящикам, после чего снова полез за пазуху за табаком. – Передайте Тодеусу или Оло, что я согласен с кандидатурой этого дрища, если им будет угодно знать моё мнение.

– Дрищ, это я? – шёпотом оскорбился Косой, стараясь не смотреть в сторону боцмана.

– Ну а кто же ещё? – усмехнулся один из гребцов, который оказался никем иным, как одноглазым Акселем. – Ну что, юнга, нагулялся на берегу? Что-то ты больно трезвый и грустный возвращаешься, да ещё так рано. У тебя же ещё сутки отгула, или я не прав?

– Деньги кончились, – не стал вдаваться в подробности Виктор.

– Бывает, – хмыкнул пират.

– Почему? – полюбопытствовал Косой.

– Потому что уже есть опыт! – засмеялся разбойник. – И теперь я знаю, как можно их прокутить всего за пару часов с огромным шиком. Ну а ты на что потратил свои монеты, Салага?

– Родным отдал, – нехотя буркнул Виктор.

– Тоже дело! – кивнул Аксель, после чего тяжело вздохнул. – А я вот со своими давно разлучён, и даже не знаю, где они и что с ними.

– Так почему бы не вернуться назад, домой? – поднял глаза юнга. – Чтобы попытаться их найти?

– А мы и так тут, малыш, – грустно улыбнулся пират. – Я жил в Южном раньше, пока одним мерзким утром не обнаружил, что мой дом разграблен, а семьи нигде нет. Виновных найти не удалось. Стража кивала на бандитов, те уверяли, что это была стража. Всё, чего мне удалось добиться, так это слова одного из соседей, что люди в броне без опознавательных знаков ворвались ко мне в дом и утащили моих родных в неизвестном направлении.

– Сочувствую! – вздохнул Виктор, стараясь не смотреть на Акселя. – А почему ты стал пиратом?

– От безысходности, – продолжил свою исповедь одноглазый. – Родных у меня не стало, а мне толком и делать-то было нечего.