Из морга в дурдом и обратно (сборник)

И как по-вашему, могли бы больничные патологоанатомы сделать вид, что не заметили перелома черепа?

– Тогда бы им пришлось и алкоголь обнаружить, – сказала Ирина.

– Разумеется, – согласился Ерофеев. – Сказав «а», говори и остальные буквы. Интересно, что заместитель главного врача по лечебной работе пыталась убедить весь департамент, что здесь налицо не третья, а вторая категория расхождения диагнозов. Да, постановка правильного диагноза в данном лечебном учреждении была возможна, но тем не менее диагностическая ошибка существенно не повлияла на исход заболевания.

– Не очень, – сказала Алена. – Утверждать, что он умер бы в многопрофильной клинике, имеющей свое нейрохирургическое отделение, просто-напросто глупо.

Особенно для начмеда. Получается, что уровень ее стационара ниже плинтуса.

– Но как попытка отвести от себя громы и молнии – вполне уместно, – возразил Денис. – Нельзя же сразу признавать себя виновной.

– Я думаю, что восьмичасовое пребывание больного с подозрением на сотрясение в приемном отделении, да еще и без оказания ему помощи, повлечет за собой худшие последствия, чем расхождение диагнозов, – сказал Данилов. – Так что ей нет особого смысла менять категории расхождения…

– Настоящий боец всегда сражается до конца, иначе он и не боец вовсе, – улыбка Ерофеева затерялась в бороде. – Но с приемным пусть разбираются другие.

Труп привезли в полночь, ровно через час после ухода Валеры. За это время Данилов успел поужинать крекерами с чаем. Спать не хотелось, возможно, чай был слишком крепким – два пакетика на обычную чашку, – но Данилов все равно разложил диван, застелил его новым (Валера не подвел) комплектом постельного белья с больничными печатями, взбил свалявшуюся подушку, найденную в ящике дивана вместе с одеялом казарменного образца, и улегся читать «Правильное оформление диагноза», одним из соавторов которой был профессор Мусинский.

– Только не заиграйте, – строго сверкнул глазами из-под очков Дмитрий Алексеевич, – экземпляр мой личный, с автографом Георгия Владимировича.

«Дорогому ученику и прекрасному человеку на добрую память» – было написано на развороте размашистым почерком Мусинского.