Время Сварога. Грамота

Жены и дети у них были общими. Воспитанием детей занималось все племя. От такого количества связей рождалось многочисленное потомство, сильное и красивое. Прекрасные наездники и бесстрашные воины; они с легкостью покоряли врагов от Меотийского моря и Кемерийского горла до Мидийского царства, и дальше – до Черной земли. Поговаривали, что там они основали царскую династию.

– Наш господь Христос заповедовал не убивать. Жизнь человеческая – самая великая ценность на земле! – говорил монах, старательно обходя рытвины на дороге.

– Да чего в ней ценного-то? Трусливое животное твой человек, – не унимался Вохма, – каждый хорохорится друг перед другом, а стоит хорошенько прижать – жижа и вонь останется!

Ордынец, довольный собой, ударил по голенищу сапога плетью, зажатой в правой руке, и притопнул ногой, крепко впечатывая каблук в землю.

– Через нее бог желает достучаться до бессмертных душ людских, – продолжал поучать Олекса. – Жизнь коротка, и нужно ею распорядиться с толком: приблизиться к богу, служить ему.

– Где оно царствие твое? Видел я разные царства. Везде все одно: богатые жируют, а бедные дохнут от голода. И в царстве Иерусалимском одно, хотя святым местом прозывают.

– Ты и там бывал? – монах, удивленный, не без зависти посмотрел на спутника.

– Да, бывал с посольством ханским, в столице Царь – Городе. Года уж два как назад.

– И гроб господний видел? – глаза схимника заблестели.

– А то, конечно! – сказал Вохма равнодушно, как само собой разумеющееся.

Монах замолчал. Было видно, как эмоции переполняют его. Едва справившись с волнением, он продолжил:

– Глупый ты человек. Тебе такое счастье выпало. Я бы всю жизнь отдал, чтобы хоть раз прикоснуться к могиле господа нашего!

Олекса перекрестился.

– Хм. Недорого же ты ценишь свою жизнь. Что до меня, то кусок надгробья столько не стоит. Да и ничего там особенного нет: камень и все, – покосился на него молодец.

– Ты скоморох с крестом на шее. Тебе никогда не понять чувств истинно верующего.

Ему поначалу нравился разговор. Вести божественные беседы, хоть бы и с таким далеким от теологии человеком, как Вохма, было приятно. Но всегда бесшабашная язвительность того и явное неуважение к личности верующего христианина рождало в нем противоположное смирению чувство, которое он всячески гнал от себя, стараясь не поддаваться на искушение послужить бесам.