Обет молчания

– Что поделать, – я развела руками, – моих читателей интересует правда.

Мы не были знакомы близко, Гадзинский знал, что я журналист, так же и я знала его как известного защитника местной элиты. Мы частенько встречались в залах суда, и каждый из нас добросовестно выполнял свою работу. Он посмотрел на меня, чуть наклонив крупную голову с копной светлых волос, и прикрыл дверь.

– О чем вы, звезда моя! Ни от вас, ни от ваших коллег люди давно не ждут правды. Не ждут не потому, что вы плохо пишете, просто она им не нужна, – Гадзинский тряхнул гривой и без стеснения, оценивающе оглядел меня.

– Не знаю, как вам это удалось, – продолжил Гадзинский, имея в виду аккредитацию на участие в судебном процессе, – но я сожалею о другом, сегодня у вас будет первоклассный правдивый материал, который людям будет не интересен. Хотите совет?

– Раньше вы не были таким красноречивым с журналистами, – ответила я.

– Бросьте эту вашу газетенку, с вашей внешностью я могу вас пристроить в тепленький офис с приличным окладом.

– Это вряд ли.

– Прошу вас, – Гадзинский почтительно открыл дверь, не желая больше продолжать диалог.

Шум голосов и шуршание бумаг стих, как только в зал зашел судья Капустин, темноволосый, моложавый, с гладким лицом и умными глазами, он занял свое место и, поджав губы, обвел всех строгим взглядом, объявил заседание открытым. Пока секретарь зачитывала списки присутствующих, я подумала о Старике, главном редакторе газеты «Город 812», его возможности порой удивляли.

Пару дней назад Старик вызвал меня к себе и попросил проследить за одним процессом, закрытым для обычных наблюдателей. Дело касалось Филиппа Тагирова, двадцатитрехлетнего владельца асфальтобетонного завода и сына депутата Арсена Тагирова. На него, как коротко писали в новостях, готовилось покушение.

– Поезжай туда и выясни, за что хотели убить пацана, только будь аккуратней, не лезь на рожон.

Для Старика он был не так уж и стар, всего пятьдесят два, он был лыс, тощий, как щепка, носил очки и после единственной поездки в Индию лет пять тому назад, истинно поверил в существовании Будды. Он не снимал с головы индийскую шапочку и жег в кабинете благовонные палочки, от которых порой становилось тошно во всем офисе редакции.