Одиссея капитана Блада

По долгу профессии я считал своей обязанностью оказать ему помощь.

– Своей обязанностью? – И судья с побелевшим лицом, перекошенным усмешкой, гневно взглянул на Блада. Затем, овладев собой, Джефрейс глубоко вздохнул и с прежней мягкостью сказал: – О мой бог! Нельзя же так испытывать наше терпение. Ну хорошо. Скажите, кто вас вызывал?

– Находящийся здесь Питт. Он может подтвердить мои слова.

– Ага! Подтвердит Питт, уже сознавшийся в своей измене. И это – ваш свидетель?

– Здесь находится и Эндрю Бэйнс.

Он скажет то же самое.

– Дорогому Бэйнсу еще предстоит самому ответить за свои прегрешения. Полагаю, он будет очень занят, спасая свою собственную шею от веревки. Так, так! И это все ваши свидетели?

– Почему же все, ваша честь? Можно вызвать из Бриджуотера и других свидетелей, которые видели, как я уезжал вместе с Питтом на крупе его лошади.

– О, в этом не будет необходимости, – улыбнулся верховный судья. – Я не намерен тратить на вас время.

Скажите мне только одно: когда Питт, как вы утверждаете, явился за вами, знали ли вы, что он был сторонником Монмута, в чем он уже здесь сознался?

– Да, ваша честь, я знал об этом.

– Вы знали! Ага! – И верховный судья грозно посмотрел на присяжных заседателей, съежившихся от страха. – И все же, несмотря на это, вы поехали с ним?

– Да, я считал святым долгом оказать помощь раненому человеку.

– Ты называешь это святым долгом, мерзавец?! – заорал судья.

 – Боже милосердный! Твой святой долг, подлец, служить королю и Богу! Но не будем говорить об этом. Сказал ли вам этот Питт, кому именно нужна была ваша помощь?

– Да, лорду Гилдою.

– А знали ли вы, что лорд Гилдой был ранен в сражении и на чьей стороне он сражался?

– Да, знал.

– И тем не менее, будучи, как вы нас пытаетесь убедить, лояльным подданным нашего короля, вы отправились к Гилдою?

На мгновение Питер Блад потерял терпение.

– Меня занимали его раны, а не его политические взгляды! – сказал он резко.

На галереях и даже среди присяжных заседателей раздался одобрительный шепот, который лишь усилил ярость верховного судьи.

– Господи Исусе! Жил ли еще когда-либо на свете такой бесстыжий злодей, как ты? – И Джефрейс повернул свое мертвенно-бледное лицо к членам суда. – Я обращаю ваше внимание, господа, на отвратительное поведение этого подлого изменника.