Медный всадник

– Почему же? Отказался, когда получил приписное свидетельство и стал советским гражданином.

– Но он не вел подрывной деятельности в Америке. Не вступал в коммунистическую партию. Прошу вас…

– Да он самый опасный из вас, – перебил Слоенко.

Джейн увидела мужа всего один раз, прежде чем предстала перед так называемой тройкой. Ей вынесли приговор и почти немедленно расстреляли.

* * *

Гарольда арестовали через несколько дней. Да, все это время он тревожился за сына. Но отчаяние перевешивало. Отчаяние оттого, что его идеи, надежды и мечты потерпели полный крах.

Он уже бывал в тюрьмах и раньше. Очередное заключение не слишком его волновало. Попасть в тюрьму за убеждения было чем-то вроде почетного знака, и в Америке он с гордостью носил этот знак. «Я сидел в лучших массачусетских тюрьмах, – рассказывал он. – Никто в Новой Англии не пострадал за веру больше меня».

Он и до сих пор был убежден, что социализм строится не так быстро и успешно только потому, что это Россия. В Америке все было бы иначе.

Дома.

Неужели он все еще думает об Америке как о родном доме?

В Советском Союзе жилось неплохо, но это не его дом, и русские это знали. И как бы он ни отказывался этому верить, они больше не собирались его защищать. Теперь он был врагом народа. Что ж, их можно понять.

Гарольд презирал Америку. За пустоту, фальшивую мораль, индивидуализм. Только идиоты могут поверить в тамошнюю демократию. Но теперь, сидя в сырой камере, он больше всего на свете хотел отправить мальчика в эту Америку – любой ценой, как бы велика она ни была.

Советский Союз не мог спасти Александра. Только Америка.

Что он сделал со своим сыном? Какую жизнь ему уготовил?

Гарольд уже не помнил, за что боролся. Перед глазами стояло восхищенное лицо Александра, смотревшего на отца, который субботним днем двадцать седьмого года выступал на трибуне в Гринвиче, штат Коннектикут, выкрикивая лозунги.

Кто этот мальчик, которого он назвал Александром?

Гарольд не знал.

Все, о чем просил Гарольд в течение бесконечных допросов, – увидеть перед смертью сына. Он взывал к человечности Слоенко. Но тот смеялся:

– Человечность не имеет ничего общего с построением социализма. Для этого требуются дисциплина и некоторая беспристрастность.

– Это не беспристрастность, а жестокость, – возражал Гарольд.