Алёнка для опричника

Пальцы ног и всё, что было ниже его рук, замёрзло настолько, что она уже ничего не чувствовала. Только старалась сжиматься в комочек, чтобы занимать как можно меньше места и, закрывая глаза, каждый раз думала, что умирает и больше никогда не очнётся. Но потом глаза всё-таки открывались, и она всё ещё была жива, а Матвей всё так же крепко держал её на руках, лишь изредка останавливаясь, чтобы прижать к себе сильнее. Он прошел уже несколько заборов и канав, и нигде не попытался из замерзающей, дрожащей девушки избавиться.

Их почти совсем замело, борода Матвея стала белая от снега, будто седая, Алёнка перестала даже его руки чувствовать, когда он, наконец, подошел к какому-то высокому забору.

Вот и всё… Тут он её и оставит, выбившись из сил. Но она настолько замёрзла, что даже заплакать от осознания своего страшного конца не могла. Только прикрыла глаза, сильнее сжимая в кулачки его замёрзшую, вставшую колом рубаху. А Матвей меж тем её не бросил. Он оглушительно громко саданул сапогом в деревянную калитку.

А потом еще раз, и еще. Тут же раздался собачий лай, а за ним – мужской голос.

– Это ктой-то по ночам шарится? Иди отсюда, бандюга!

– Открывай дверь, Тихон, чтоб тебя холера подобрала! Быстро!

Звонко лязгнул засов. Дверь быстро отворилась, и Матвей вошел во двор. Большая собака на цепи его как будто признала и тут же замолчала, вернувшись в будку. Двор был небольшой и вычищенный от наваленного снега, Матвей мог бы преодолеть его в пять быстрых шагов, но устал, и шел по дорожке к крыльцу медленно под причитания старого конюха Тихона, который держал светильник в высоко над головой.

Он качался на ветру, высвечивая поочередно то заострившееся, сердитое лицо Матвея, то испуганное личико Алёнки.

– Ох ты ж, царица небесная, батюшка Матвей Захарыч! Да где же вы вечерили то, мы уж и не думали вас дождаться! Да и где ж шуба то, батюшка? И шапка то, шапка, пропала! Ох, батюшка, Матвей Захарыч, нето какие лихие люди напали, а?.

.

– Да помолчи ты, – устало бросил конюху через плечо Матвей и, с трудом пригнувшись, вошел в тёплую, пахнущую сеном и обувью, светлицу. Тут он уселся на скамью прямо с Алёной. До неё звуки доносились как будто через гул ветра. Руки, ноги и плечи ужасно кололо, сил ни на что не хватало. Казалось, она примёрзла к груди своего случайного спасителя, и больше никогда не сможет от него оторваться.