Цесаревна

Подталкиваемый другими певчими великой княжны, Алеша взял бандуру и стал настраивать ее. Итальянцы заинтересовались невиданным инструментом и подошли к нему. Цесаревна села в кресло и протянула ноги в ботфортах, сзади нее стали Нарышкина, Рита и Грюнштейн, остальные сели по скамьям и табуретам. Перебор струн был печален, аккорд раздался надрывным стоном.

Задумчиво стало лицо Розума. Густые черные брови нахмурились, мрачный огонь загорелся в темных прекрасных глазах. Он наложил ладонь на струны и, притушив их стон, сказал, вставая:

– Треба знати, ваше высочество, що буду спивать?

– Пой, что на душу ляжет.

– А ну, заспиваем проби ради.

Грустная и нежная раздалась песня:

– Добри вечир тоби, зелена дубраво…

Переночуй хочь ниченьку мене, молодого.

– Не переночую, бо славоньку чую

А про твою, козаченьку, головку буйную…

Звенящие аккорды струн прервали на миг песню. Розум продолжал с большим чувством:

– Добри вечир тоби тии, темный байраче…

Переночуй хочь ниченьку ти волю козачу.

– Не переночую, бо жаль мени буде,

Щось у лузи сизии голубь жалибненько гуде.

– Вже ж про тебе, козачоньку, й вороги питают,

Що да я й ночи в темном лузи все тебе шукают,

– Гей, – як крикне козаченько, – до гаю, до гаю!

Наизждайте, ворининьки, сам вас накликаю!..

Печальная была песня. Не рассеяла она черных предчувствий цесаревны.

Цесаревна ушла с ассамблеи раньше, чем уходила обыкновенно. Арапы с канделябрами пошли впереди, освещая ей путь по темным коридорам и лестнице, за арапами шел Лесток, за ним цесаревна.

– Грюнштейн, – сказала она, проходя мимо адъютанта Преображенского полка, – следуй за мною.

Черные тени следили за ними по коридору и метались с полыханием пламени свечей.

По мраморной лестнице цесаревна поднялась в свои покои и вошла в уборную. Сонные девушки повскакивали с кресел. В уборной было темно. Один ночник мерцал мелким ничтожным пламенем. Арапы поставили канделябры перед зеркалом. Темнота ушла из комнаты.

Елизавета Петровна села в кресло, девушка накинула на нее пудромантель, парикмахер стал снимать парик и убирать цесаревне волосы на ночь.

– Dites moi, Грюнштейн, – сказала цесаревна и продолжала по-французски: – Только не называйте здесь перед слугами имен… Сие есть правда, страшные «эхи», что дошли до меня сегодня? Почему его не было на моей ассамблее?

– Он не мог быть, princesse. Он арестован и посажен в каменный мешок.