Юрий Долгорукий

Не забывай, княже, что мы твои кони, не бойся вкладывать удила нам в уста и будь всегда здоров, княже!

– Будь здоров, княже! – крикнули все.

– Будь!

– Будь! – крикнул и князь Андрей.

Только Ростислав, которому не вельми была по вкусу такая, по его мнению, слишком простецкая похвальба, не подал голоса, прикрыв серебряным кубком пренебрежительную улыбку.

Иваница же, огорченный невниманием суздальчанок и воспользовавшись веселым криком, поднявшимся за столом, попытался было ущипнуть одну из девчат, сделал это, как ему показалось, с такой ловкостью, что и сама девушка не заметила, чья это рука прикоснулась к ней, однако от всевидящего глаза князя Андрея ничто не могло укрыться, он замечал все и, когда выпил за здоровье своего отца, наклонился к Дулебу:

– Знай, лекарь, что мы часто с дружиной и с женами веселимся, но ни вино, ни жены нами никогда не овладевают до беспамятства.

– Он волен услышать это не только от меня, но и от князя.

– Лекарь, – заговорил Долгорукий, видно заприметив, что между Дулебом и князем Андреем завязывается новая стычка, – будь веселее за столом, у нас не любят хмурых людей.

Дулеб улыбнулся.

– Вот так! – воскликнул Юрий. – Налейте-ка лекарю суздальского нашего меду!

– Я улыбнулся, вспомнив слова одного святого человека, – сказал Дулеб.

– Такие слова всегда поучительны, – с вызовом, показавшимся неуместным и ему самому, промолвил князь Андрей.

– Что же сказал святой человек? – вяло поинтересовался Ростислав, который изнывал от тоски за столом, еще только сев за него, и не скрывал ни от кого своей тоски.

– Сказал, что тот, кто занимается лишь разглагольствованиями, скаканием и ржанием, уподобляется жеребцу.

– Это не наш святой, – засмеялся Юрий. – Ибо почему бы он должен был так пренебрежительно относиться – не говорю уже к человеку – к жеребцу! А ну, чашник, не найдется ли у тебя чего-нибудь про жеребца?

– Про суздальского? – охотно вскочил чашник.

– Про суздальского!

– Притча такая. Да и не притча это, а быль. Продал один наш боярин, а кто – не скажу, боярину киевскому, а какому – тоже не скажу, ибо не бояре суть важны здесь, – продал, стало быть, наш боярин боярину киевскому буланого суздальского жеребца.

– Того, от которого моя кобыла? – прищурил глаза Юрий.

– Может, и того. Ну, продал, и отвели жеребца в дальнюю даль, за Днепр, на сочные да сладкие травы, слаще которых, говорят, нет в целом свете.