Князь Меттерних: человек и политик

Все дело в том, убежден Данилевский, что Австрия «могла сохранить свое существование единственно под условием недеятельного сна. Что среди XIX века умел он (Меттерних. – П. Р.) длить этот сон целую треть столетия, – доказывает, что он понимал и дух времени, и силу идей; ибо без понимания своего врага не мог бы он так долго и так успешно с ним бороться»[40 - Там же. С. 341–342.]. Меттерних, по словам российского мыслителя, «не централист, не дуалист, не федералист. Он, как бы это выразить, – опиумист, что ли, – усыпитель, который вполне сознает, что Австрии предстоят только две альтернативы: или спать непробудным сном, быть погруженной в летаргию, или распасться и сгинуть с лица земли»[41 - Там же.

С. 339.].

Меттерних противопоставляется императору Иосифу II, который «своими либеральными реформами неосторожно вносит дух жизни туда, где ему нет места». Канцлеру же императора Франца I «удается на время заморить или, по крайней мере, усыпить крепкою летаргией эту неосторожно пробужденную жизнь»[42 - Там же.

]. Данилевскому Меттерних напоминает «доктора, имеющего дело с неизлечимым недугом и делающего чудеса искусства, чтобы продлить жизнь своего пациента»[43 - Там же. С. 342.].

Примерно сто лет спустя весьма схожее суждение можно найти в ранней книге Г. Киссинджера. Действительно, Меттерниху было не под силу преодолеть такие ключевые тенденции времени, как либерализм и национализм, но благодаря выдающемуся дипломатическому мастерству он мог отсрочить неизбежное. Возможно, политику австрийского канцлера «следовало бы мерить не постигшей его в конце концов неудачей, а продолжительностью времени, на которое ему удалось отсрочить поражение»[44 - Kissinger Н.

A. Op. cit. Р. 174.].

Из этого вытекает, что методы Меттерниха были адекватны стоявшей перед ним глобальной задаче. Ею было прежде всего сохранение большой многонациональной империи. Можно, конечно, упрекать канцлера, что он избегал сколько-нибудь серьезного реформирования Австрийской империи. Но неизбежно встает вопрос, а выдержала бы она испытание глубокой реформой?

Князь отнюдь не был «Дон-Кихотом легитимизма», как его нередко называли с легкой руки известного австрийского литератора А.

Грильпарцера. Трудно сказать, была ли известна эта характеристика Ф. М. Достоевскому. Во всяком случае он ощущал изначальную противоположность между реальным и вымышленным персонажами. Интуитивно он судил вернее, чем непосредственно наблюдавший князя австрийский поэт.