Андрей Рублев

Боярыня, заметив солнечные блики на половиках, обрадованно воскликнула:

– Да на воле-то ведро! А я заспалась.

– Что ты! рань несусветная. Петухи вовсе недавно охрипли. Может, еще вздремнешь?

– Хватит! Выспалась!

Вивея, поджав губы, решила, что у хозяйки настрой характера на весь день будет со всякими выкрутасами, вкрадчиво спросила:

– Ясти чего станешь?

– Щучьим заливным полакомлюсь с медовым брусничным взваром.

– Да ты, матушка, вовсе невесть чего надумала. Щучье заливное в утреннюю пору – снедь голодная.

– Разговорилась! – охолодив голос, сказала боярыня. – Все лучше меня знаешь. Неужли худоба мне не к лицу?

– Тебе все к лицу, матушка. От погляда на твой стан в очах мужиков греховное желание заводится.

– О ком говоришь?

– Да взять хотя бы, к примеру, сынка нашего князя.

– Чего в его взгляде приметила?

Вивея торопливо отмахнулась.

– Спрашиваю!

– Не гневайся, матушка.

– А ты, никак, все видишь, что в мужичьих глазах заводится?

– Так ведь народилась-то бабой, и чутье бабье во мне до могилы с разумом не расстанется.

– Ступай, готовь снедь.

Вивея, отвесив поклон, направилась к двери, но остановилась от вопроса:

– Гонец из монастыря не воротился?

– Не слыхала.

– Немедля дознайся.

– Как велишь! Только по своей воле изжарю тебе глазунью в три ока, а под взвар жареным карасем побалую.

– Ступай! Ужо покажу тебе свою волю.

– Слова ладом молвить не дашь.

Обиженная Вивея ушла из опочивальни. Ирина Лукияновна засмеялась, но не над старухой, а от мыслей, что от погляда на нее у мужиков глаза от разных помыслов маслятся…

В торжественном сиянии полуденного солнца Ирина Лукияновна, навестив загоны стригунков, шла к холму, на темени которого в память покойного мужа по ее желанию с весны был сложен белокаменный храм.

Боярыня шла по извилистой тропе, напевая любимую песню про лебедь-птицу, памятную ей с детских лет, когда безмятежно, не зная тревог, засыпала она под напев няньки.

Беседа с гонцом, возвратившимся из монастыря с лесной реки, опутала боярыню огорчением и грустью.