Война девочки Саши

Саша помнила, как по вечерам при свете керосинки бабушка методично втыкала иглу в длинные куски ткани, что-то резала скрипучими ножницами, а наутро на спинке стула висела новая, красивая вещь.

Вот однажды вечером Бируков и пришёл к бабушке:

– Сшей мне рубаху, моя расползается уже.

– Что значит сшей? – ворчит бабушка. – Материал давай, нитки.

Деньги за работу.

– Давай по-соседски. Мы ж русские люди, должны помогать друг другу в это непростое время.

– Тебе и так помогают, – огрызнулась бабушка.

– Не сделаешь – я полицаям скажу, что у тебя дети – коммунисты на фронте. Тебя расстреляют. Малые с голоду помрут.

Бабушка держала в руках ножницы. На секунду Саше показалось, что сейчас она вонзит эти ножницы в горло Бирукова. Ведь бабушка всегда сама по осени резала кабанчика и крови не боялась. Сам Бируков тоже, видать, что-то заподозрил, поэтому отступил на шаг:

– Эй-эй, не балуй!

– Сядь! – резко сказала бабушка.

У Бирукова подкосились ноги, и он опустился на табуретку:

– Михайловна, ты, это…

Бабушка потянулась к полке и взяла портняжный метр. Наутро новая рубаха была готова.

Когда улицу угоняли в лагерь, Бируков стоял в стороне с полицейскими, курил, о чём-то разговаривал. К нему подошёл немец, толкнул в спину прикладом. Но тут Тюрьков что-то сказал ему, и немец отстал. Саша видела, как Бируков кланялся Тюрькову, но полицай только махнул рукой, гадливо сплюнул и отошёл в сторону.

Вместе с отступающими немцами Бируков исчез. Где ходил, что делал, никто не знает. Вернулся почти через год худой, оборванный, с голодными воспалёнными глазами. Сел на полусгнившую скамейку у своего дома и принялся клянчить у проходящих махорку.

Как война закончилась, думали, расстреляют его. Как-никак помогал врагу на оккупированной территории. Свидетелей – вон, целая улица. Каждый день ждали, что приедут из Воронежа «кто надо» и заберут. Так и не забрали.

Вернувшиеся с фронта мужики всё порывались набить ему морду, особенно на Девятое мая. Но Бируков как чувствовал опасность. Хоронился где-то. Мужики трезвели и остывали. Яков Рувимович, правда, подошёл к делу по-еврейски обстоятельно. Он вернулся с фронта без одной ноги, зато с тяжёлым костылём. Этим-то костылём он и сломал Бирукову два ребра. Предатель полежал в больничке, а потом опять объявился в Семилуках. Сколько раз мальчишки били ему окна – не сосчитать.