Величайшее благо

Гай выжидающе смотрел на него, а Софи уставилась на Гая. Она потянула его за рукав и интимно прошептала:

– Мне так много нужно тебе рассказать. Меня многое тревожит.

Гай отмахнулся от ее откровений, и Якимов, не заметив этой мизансцены, начал рассказывать:

– Сегодня утром я рано встал и в холле гостиницы «Атенеум» встретил самого…

Обычно голос Якимова звучал тонко, печально и невыразительно и напоминал культурного Полишинеля, но, изображая Маккенна, он заговорил совсем по-другому. Воспроизводя суровый, требовательный голос Маккенна, он своими тонкими чертами умудрился изобразить и его обезьяноподобную физиономию.

Он рассказал о встрече с Маккенном, о поляках перед отелем, о спящей девушке, о шарфе, который похоронили вместе с трупом. Извинившись, что не говорит по-польски, он тем не менее передал акцент сердитого поляка.

Гай, восхищенный этим спектаклем, пробормотал: «Изумительно!» – и Якимов польщенно улыбнулся.

Остальные же, хотя и слушали с удовольствием, были смущены тем, что подобную историю подают как анекдот, но когда Якимов развел руками и сказал: «Только вообразите, ваш бедный старый Яки – уполномоченный военный корреспондент!» – лицо его выразило такое комическое смирение перед столь невероятным поворотом, что они вдруг растаяли.

Даже мрачная Софи смягчилась. Он объединил их теплом общего веселья, и пусть на один миг, но они сочли его даром свыше – их Яки, бедного старого Яки. Его рост, странное лицо, худая фигура, большие кроткие глаза и, главное, его скромность – они любили его за эти черты.

Добсон, очевидно, уже слышал этот рассказ. Подняв взгляд от счета, он улыбнулся произведенному эффекту. Когда смех утих, Софи, которая не смеялась, с крайне серьезным видом перехватила инициативу:

– По-моему, быть журналистом не так уж и сложно. Я была журналистом. Моя газета была антифашистской, поэтому мне теперь будет нелегко. Возможно, сюда придут нацисты. Понимаете?

Якимов моргал и, очевидно, не понимал ничего. Она раздраженно рассмеялась:

– Вы хотя бы слышали о нацистах?

– Наглисты, дорогая моя, я их так называю, – хихикнул он.

 – Не знаю, что с ними случилось. Начинали они вроде бы прилично, но где-то перегнули палку. Теперь их никто не любит.

Инчкейп расхохотался.

– Исчерпывающее описание ситуации! – сказал он.

Софи уставилась на Якимова в упор.

– Нацисты – очень дурные люди, – сказала она. – Я как-то раз была в Берлине на празднике – понимаете? – и мне навстречу по тротуару шел нацистский офицер.