Золото Умальты

Красивая актриса в шляпе с перьями все каталась на тройке по Москве и хохотала, заходя в роскошные рестораны с высоким брюнетом. Потом брюнет застрелил ее из ревности и хотел застрелиться сам, но промахнулся. В заседании суда он был оправдан, так как «совершил преступление в безумии роковой страсти».

Купчиха постановила, что синематограф – «сущая страмота», а Соня не помнила, как добралась до дома, и не спала всю ночь, охваченная грезами о той далекой великолепной жизни, тень которой улыбнулась ей с экрана.

Посланная в лавочку за керосином, Соня вместо этого зашла в иллюзион с черного хода и поднялась в будку механика, который запускал синематограф.

Она сообщила, что хочет стать артисткой, и ее отвели к импресарио. Это был молодой мужчина в бриджах и клетчатом кепи, он показался ей тем самым брюнетом, который застрелил актрису в московском парке.

Расспросив ее об опекунше и прочих обстоятельствах жизни, Игнатий Фомич сразу предложил ей контракт. Не откладывая дела в долгий ящик, он привез будущую звезду экрана в гостиницу «Мажестик», заказал в номер шампанского и дал неопытной девице все необходимые уроки страсти, без которых нельзя было даже мечтать о карьере в синематографе.

Игнатий Долецкий, он же Лавр Панарин и Никифор Снигирев, он же Тадеуш Маржецкий и Симон Фосканэ – бывший офицер-кавалерист, уволенный из полка за карточные фокусы, перебрал в жизни множество занятий. Подделывал векселя, служил матросом на корабле, торговал змеиной водкой и контрабандным опиумом из Китая, устраивал сеансы синематографа по всему Дальнему Востоку.

Софья влюбилась без памяти, а Долецкий обещал ей роскошную жизнь, ради которой она была рождена. Так завертелась череда событий, где первым ударом стала гибель купчихи Барминой от пожара в собственном доме, а последним – предательство Долецкого, который покинул Софью на пересадочной станции Транссибирской магистрали, не заплатив по счету в ресторане.

Теперь, через семь лет после той роковой встречи, Софья вспоминала прошлое со стыдом и прежнюю себя называла не иначе как провинциальной дурой, слепо верившей в сказки и чудеса.

Удивляла в этой тривиальной истории лишь предопределенность судьбы – ведь Софья все же стала актрисой синематографа, пусть и не самой знаменитой. В свои двадцать пять, в расцвете лет, рыжеволосая, смелая и роковая, она совсем как та экранная дива имела поклонников, каталась на тройках и шикарных авто, носила парижские туалеты, а ее фотокарточки продавались в табачных киосках.