Средневековые убийства

Далее в повести впервые возникает острый нравственный конфликт: осуждение преступления как зла, которое порождает цепную реакцию преступлений – зло приводит к новому злу. Ведь в продолжении повести, когда вслед за словами ослепленного Василька: «чему есте сняли с мене? да бых в той сорочке кроваве смерть приял и стал пред богом», которые он говорит, очнувшись после ослепления – следует рассказ о жестоком мщени самого Василька «неповинным людям»: «и взяста копьем град и зажгост огнем, и бегоша людье огня, и повеле Василко исечи вся, и створи мщенье на людех неповинных, и пролья кровь неповинну» (Л.

258).

Вопрос о праве человека, пусть самого невинно ослепленного, на мщенье, на убийство других людей поставлен здесь перед всей последующей древнерусской литературой обнаженно и остро.

Более того, у этого трагического нравственного конфликта есть и вторая сторона: зло порождает большее зло, ведь ослепление Василька в психологическом плане толкает его на убийство людей, совершенно непричастных ко всему этому.

Тем самым сфера преступления как бы фатально и неостановимо расширяется.

У этого конфликта будут в XII веке различные нравственные решения. Два противоположных, крайних ответа на этот вопрос дадут впоследствии такие произведения XII века, как «Повесть об убиении Игоря Ольговича» и «Повесть о походе Игоря Святославича на половцев» в Ипатьевской летописи. Если в повести об убиении Игоря Ольговича пролитие крови Игоря оправдано просто исключительно личной безопасностью Изяслава, то наоборот, разгром Игорем Святославичем г.

Глебова осуждается безоговорочно им самим и становится для него как бы нравственной причиной его несчастий. Раскаяние князя в собственном преступлении необычно для героев литературы XII в.

Желание прекратить пролитие крови, поиски выхода, ощущение, что зло несет зло, после «Повести об ослеплении Василька Теребовльского», «Поучения Владимира Мономаха», «Сказания о Борисе и Глебе» станет для древнерусской литературы XII в.

вопросом, который будет так или иначе волновать книжников. С начала XII в. он будет возникать даже и в отдельных речах в летописях: «Яко вы начали есте перво нас губити» (И.213). «И есве зачала дело зло, а вершиве до конца братоубийство».

Однако желание понять истоки и первопричины зла особо проявилось в повествовании о Рогнеде под 1128 г. в Лаврентьевской летописи (Л. 284-285 ). Этот короткий рассказ несет в себе черты эпического характера.